zondag 30 november 2014

Brief uit Vidin (1980)

REISBRIEF UIT SOFIA
Synagoge in Vidin, februari 1980.
Synagogue in Vidin, Bulgaria, February 1980
Photograph by Jan Paul Hinrichs


© Jan Paul Hinrichs 

Zonder veel stuiptrekkingen landt het Russische kistje, waarvan de eerste aanblik in Sofia wel tot enig nadenken stemde op het ‘aerogara’ van Vidin, een in het uiterste noordwesten van Bulgarije gelegen Donau-stad. Onder het handjevol provincialen dat uitstapt, bevinden zich een Vlaamse student en ik. Bij het teruggeven van de bagage blijkt mijn tas zoek te zijn. Maar een speurtocht tussen de postzakken aan boord brengt hem nog boven water.
            Met een bus naar de stad. Modder en mist maken de buitenwijken nog armoediger. We worden afgezet op het uitgestorven hoofdplein. Een hotel is gauw gevonden. Bij de lunch vraagt de ober of wij voor het chemisch instituut zijn gekomen. Nee, gewoon als nieuwsgierigen. Ongeloof alom.
            Weldra volgt de eerste verkenning. De reisgids belooft een fraaie moskee. Op weg daarheen worden we meteen door iemand gevolgd, maar de man spreekt ons niet aan. Pas een half uur later, als de moskee achter ons ligt, raken we hem kwijt. Het meest bekend is Vidin om de Baba Vida, Bulgarije’s enige burcht. Hiermee hebben we volgens de gids alles al gehad, maar wij ontdekken een kolossale synagoge die ons meer interesseert. Alle ruiten zijn gesneuveld en de deur naar de bovengalerij staat open. Beneden zijn toneelrekwisieten opgeslagen. We sluipen zo lang met camera’s rond het gebouw rond dat omwonenden naar ons beginnen te gluren. Maar ook ‘gewoon op straat’ baren we opzien.
            We dineren in het andere hotel. Waarom dat gebouwd is, is onduidelijk. De bezoekers zitten de hele avond op een of twee drankjes. Voor die drankjes kan dan wel de hele avond worden gedanst, een gebeuren dat overal in Bulgarije ook het karakter van trimmen heeft.
            De volgende morgen betalen we voor nog een nacht. ‘Wilt u gescheiden kwitanties voor declaratie bij uw instituut?’ vraagt de receptioniste. We nemen de weg die ons in Noordelijke richting de stad uitvoert, langs de muren van wat eens een machtige Turkse citadel was. Weldra komen we in een gebied van verlaten huizen, kudden schapen tussen uit autobanden bestaande afrasteringen, vuilnisbelten, groezelige fabriekjes, een onbewaakt soort steenbakkerij waar een bord ‘Militair object. Streng verboden toegang’ voor staat.
Joodse begraafplaats, Vidin, februari 1980.
Jewish cemitary, Vidin, Bulgaria, February 1980.
Photograph by Jan Paul Hinrichs

© Jan Paul Hinrichs
            Een eind van de weg af is een kerkhof waar bij inspectie alleen katholieken blijken te liggen. In de verte zijn nog meer grafstenen. We nemen een met vuil bezaaide moddervlakte en waden ons door struikgewas om te komen bij wat het Joodse kerkhof van Vidin blijkt te zijn. De laatste begrafenis blijkt in 1976 plaats gevonden te hebben. Opvallend is dat een rij van tien andere recente grafstenen grondig is vernield is.
            Alles is er: zwaar bewolkte hemel, kraaien, konijnen, schapendrollen, kadavers, mos, een uitgebrand opzichterhuisje, de toeter van de veerboot naar Calafat in de ijzige februaristilte. Men stelle zich er een begrafenis voor, met de kist die eerst door de struiken heen moet en het klaaggezang van een rabbijn die uit Sofia heeft moeten overkomen, over de vlakte. Een slavist herinnert zich op zo’n plaats flarden uit Joseph Brodsky’s, door hemzelf later verworpen gedicht over het Joodse kerkhof in Leningrad: ‘Achter het scheve hek liggen naast elkaar juristen, handelaren, muzikanten, revolutionairen. Voor zichzelf zongen ze. Voor zichzelf spaarden ze. Voor anderen stierven ze. Maar eerst betaalden ze belastingen, respecteerden de politie, en in deze wereld, hopeloos materiaal, verklaarden ze de Talmoed en bleven idealisten. Misschien zagen ze meer. Misschien geloofden ze blind. Maar zij leerden hun kinderen verdraagzaam te zijn en werden koppig….’
Synagoge in Vidin, april 1991.
Synagogue in Vidin, Bulgaria, April 1991.
Photograph by Jan Paul Hinrichs

© Jan Paul Hinrichs
De volgende dag vertrekken we. Door mist in Sofia moeten we met de trein. Acht uur doet deze over de tweehonderd kilometer. We zijn het erover eens: een reis naar Vidin was veldwerk op het gebied der verlatenheid. Nergens ter wereld zag ik ook zoveel openbare wc’s, terwijl de straten eigenaardig stil waren,- totdat ergens een bioscoop, waar een belegen film gedraaid werd, uitging.

Jan Paul Hinrichs
           

| ‘Brief uit Vidin’, verscheen als ‘Reisbrief uit Sofia’, in Mare 3, no. 26, 13.03.1980, p. 12. De tekst verscheen daarna ook binnen het artikel ‘Uit een verdwenen wereld’ in Tirade 29 (1985), no. 296, pp. 91-97. Met wijzigingen herdrukt als 'Brief uit Vidin' in: Jan Paul Hinrichs, Brief uit Vidin (Nijmegen: Flanor, 2015), pp. 63-65. 

Trefwoorden: Vidin Jewish synagogue cemitary Видин синагога еврейско гробище

vrijdag 14 november 2014

Don-Aminado: Ooggetuigen zijn de gevaarlijkste vertellers (vertaling verschenen)

DON-AMINADO: OOGGETUIGEN ZIJN DE GEVAARLIJKSTE GETUIGEN (VERSCHENEN)

Studio 3005 publiceerde zojuist in mijn vertaling Ooggetuigen zijn de gevaarlijkste vertellers, 99 aforismen van Don-Aminado (1888-1957). Don-Aminado, pseudoniem van Aminodav Pejsachovitsj (Aminad Petrovitsj) Sjpoljanski is een Joods-Russisch satirisch dichter en schrijver van aforismen, feuilletons, epigrammen en memoires. Na de Russische
revolutie week hij via Odessa uit naar Parijs. Hij was ook advocaat en vrijmetselaar. Zijn ironische en spitsvondige bijdragen aan kranten en tijdschriften genoten onder Russische emigranten een grote bekendheid. Na zijn dood was het lange tijd stil rond Don-Aminado maar de afgelopen jaren verschenen in Rusland enkele heruitgaven van zijn werk. Deze uitgave verscheen in een oplage van 66 exemplaren en is te bestellen bij Studio 3005

[NB Zie voor de nieuwe, in 2017 bij uitgeverij Fragment in Leiden verschenen Don-Aminado-vertaling Ook valsemunters hebben hun kosten http://janpaulhinrichs.blogspot.nl/2017/03/don-aminado-ook-valsemunters-hebben-hun.html]


vrijdag 31 oktober 2014

Schoon & haaks [afl. 3]

SCHOON & HAAKS [AFL. 3]

In De Parelduiker staat vanaf nummer 2 van de jaargang 2014 de rubriek ‘Schoon & haaks’ waarin ik publicaties van privé-drukkers en marginale uitgevers bespreek. In de derde aflevering staan recensies van de volgende boeken:

  • L.Th. Lehmann, De muziek van Louis Lehmann: 41 radiopraatjes bij de VPRO. Amsterdam: De Gouden Reaal, 2006 [recensie opnieuw gepubliceerd in een blogbericht van 7 juli 2015].  
  • L.Th. Lehmann, Composities voor piano. Amsterdam: De Gouden Reaal, 2de druk 2009 [recensie opnieuw gepubliceerd in een blogbericht van 7 juli 2015].
  • L.Th. Lehmann, Scheepsjournaal 28 april tot 8 mei 1948. Amsterdam: De Gouden Reaal, 2011 [recensie opnieuw gepubliceerd in een blogbericht van 7 juli 2015].
  • L.Th. Lehmann, Jordaankroniek. Amsterdam: De Gouden Reaal, 2014 [recensie opnieuw gepubliceerd in een blogbericht van 7 juli 2015].
  • Norbert Hummelt, Alles stil. Vert. Erik de Smedt. Bleiswijk: Studio 3005, 2014 [recensie opnieuw gepubliceerd in een blogbericht van 8 juli 2015].
  • Philip Nikolayev, De waarheid zoals die zich eens voordeed. Vert. Jabik Veenbaas. Bleiswijk: Studio 3005, 2014 [recensie opnieuw gepubliceerd in een blogbericht van 8 juli 2015].
  • Ann Jäderlund, Waarom zijn we niet in het paradijs? Vert. Lisette Leustermans. Bleiswijk: Studio 3005, 2014 [recensie opnieuw gepubliceerd in een blogbericht van 8 juli 2015].
  • Habib Tengour, Geheim op klaarlichte dag. Vert. Kiki Coumans. Bleiswijk: Studio 3005, 2014 [recensie opnieuw gepubliceerd in een blogbericht van 8 juli 2015].
  • Jacq. Boersma, Uisla, ruisend als bladeren. Een zelfportret. Utrecht: Salon Saffier, 2014 (Utrechtse Boekhoudpers; 8) [recensie opnieuw gepubliceerd in een blogbericht van 7 juli 2015].

| Zie verder Jan Paul Hinrichs, ‘Schoon & haaks’, De Parelduiker 19 (2014), nr. 4-5, pp. 153-157.

zondag 5 oktober 2014

Triëst in de literatuur

WOORD VOORAF

‘Turn left,’ the Colonel said.
‘That’s not the road for Trieste, sir,’ Jackson said.
‘The hell with the road to Trieste. I ordered you to turn left. Do you
think that there is only one way in the world to get to Trieste?’

Ernest Hemingway, Across the river and into the trees (1950)

Triëst ligt in onze dagen buiten de geijkte reisroutes. Er zijn vanaf vliegvelden buiten Italië nauwelijks vluchten naar de stad en exprestreinen stoppen er niet meer. In deze grensstad met ruim tweehonderdduizend inwoners, ooit een onontkoombaar transitpunt tussen Oost en West, komt men nauwelijks meer zonder voorbedachte rade. Op het bezit van spectaculaire monumenten of andere bezienswaardigheden kan Triëst zich ook niet beroemen. Bij gebrek aan beter voeren locale folders het net buiten de stad gesitueerde witte kitschkasteel Miramare op. Maar er is betere sier te maken met de beurs, de havenpier, de verbluffend grote synagoge of de combinatie van een tram en kabeltrein die van Piazza Oberdan de verbinding onderhoudt met de hoogte van Opicina.
In de winter is de stad ook geen aantrekkelijk reisdoel: dan beukt de ‘bora’, een harde ijzige wind, op de grijze stad en spant men langs de straten touwen met knopen waaraan voetgangers zich kunnen vasthouden. ‘Ik verbaasde me over de gedaantewisseling van de stad aan de zee’, schrijft de slaviste Ilma Rakusa over de ‘bora’ in haar autobiografie Mehr Meer (2009). ‘Hoe ze ineens haar tanden liet zien, bedreigend werd. Hoe ze je tot terugtrekking dwong. Wanneer de elementen tierden, verstomde de dialoog. Het huis werd een vesting, al het andere vreemd.’ Hier verschijnt Triëst als een stad die zich van buitenstaanders afwendt. Niettemin oefent Triëst in alle tijden als literaire mythe een onmiskenbare aantrekkingskracht uit.
De mythe lijkt wel sterker dan de werkelijkheid. Dat is de gedachte uit het boek A ghost in Trieste (1993) van de Amerikaanse literatuurprofessor Joseph Cary. Hij kwam naar de stad met een vaag plan voor een boek over ‘literair Triëst’: ‘Maar toen ik daar kwam, ontdekte ik dat een verblijf in Triëst een ontmoedigende ervaring kon zijn. Onbekend en aantrekkelijk als ze zeker was, behandelde de stad me ironisch. […] Ik zat daar gewoon, alleen. Ik keek, kneep mijn ogen dicht, sloot ze. Maar er gebeurde niets. […] Tegen het einde van mijn eerste week raakte ik tamelijk terneergeslagen. Toen het tijd werd te vertrekken, voelde ik me minder dan ooit zeker van Triëst en wat ik ermee wilde doen.’ Triëst lijkt zo een ideale bestemming voor ondernemers van imaginaire reizen die bij voorkeur thuis blijven.
De stad wordt in de literatuur vaker een gebrek aan identiteit aangewreven. Ilma Rakusa haalt haar schouders op over Joyce, Svevo en andere Triëstijnse iconen: ‘Toch blijft Triëst overschaduwd, verstrikt in dubbelzinnigheid waaruit zich geen identiteit laat reconstrueren. Of de niet-identiteit wordt tot het symbool van de stad. Rand, grens, tussengebied, passage.’ In haar boek Trieste and the meaning of nowhere (2001) stelt Jan Morris dat ze in Triëst juist wel vond wat ze zocht. Triëst was ‘niet gewoon een stad maar een idee van een stad’ die haar bezoekers noodzakelijkerwijs terugwerpt op zichzelf: ‘Triëst laat je droevige vragen stellen over jezelf. Waarom ben ik hier?’ Zij voert net als Carey allerlei schrijvers op maar betrekt de stad uiteindelijk op haar eigen leven: ‘Ik schrijf over ballingen maar ik ben me zelf ook een balling gaan voelen. […] Manhatten windt me meer op dan Triëst ooit kon doen, en hetzelfde geldt voor Sydney. Maar hier herinner ik me meer dan elders vergane tijden, verkeken kansen, verloren vrienden, met de zoete triestheid die onomatopoëtïsch is voor deze plaats.’
Hier stuiten we op een particulier perspectief waarvoor in principe elke stad zich leent. Maar zonder de uitgebreide literaire canon die over Triëst bestaat, zou ook Morris te weinig houvast hebben gehad om een boek over de stad te kunnen schrijven.
             
Triëst is op de letterkundige kaart gezet door de nooit geheel opgehelderde hotelmoord, in 1768, op Johann Joachim Winckelmann, de grondlegger van de klassieke archeologie. De geleerde was op doorreis naar Italië uit Wenen in Triëst aangekomen. Via deze weg hebben veel reizigers uit Duitsland en Oostenrijk niet alleen met Triëst maar met de zee en de mediterrane wereld kennis gemaakt. De naar zuidelijke sferen smachtende dichter August von Platen vat in een dagboekaantekening van 6 september 1824 zijn eerste indrukken van Triëst samen. Ze vertonen nogal wat overeenkomst met reisbeschrijvingen van andere van zon en zee verstoken ‘Middeneuropeanen’. Triëst bood wel wat anders dan de gure Duitse universiteitsstadjes waaraan de in de liefde en de literatuur niet bijzonder succesvolle dichter was gewend: ‘Zo’n avond in Triëst, wat een levendig schouwspel ontrolt zich aan je ogen! De elegante bouwstijl van de stad, de beurs, de schouwburg en talloze andere mooie gebouwen, de vele grote pleinen, de prachtig verlichte koffiehuizen en het fraaie plaveisel van vierkante tegels waarop je zo geriefelijk loopt als in een kamer, de poort bij de haven met het madonnabeeld, door duizend lampjes verlicht en druk bezocht door gelovigen, de haven zelf met al zijn schepen met hier en daar een eenzaam lichtje, het Canal Grande waar de scheepsmasten midden tussen de huizen van Triëst oprijzen, de uiteenlopende klederdrachten van verschillende naties, vooral Grieken en Armeniërs, de fruitmarkt met zijn korven vol meloenen en piramiden van sinaasappels en waar overal kaarsen en lampen staan te branden, en ten slotte de drommen mensen die zich in alle straten verdringen, dat alles maakt een enorme indruk op de vreemdeling die hier aankomt.’
            De scheepsmasten, markten en buitenlanders bij Von Platen staan borg voor de handelsplaats Triëst. De stad, al sinds 1382 onder Habsburgs gezag, was in 1719 door keizer Karel VI tot een vrijhaven gebombardeerd. Triëst trok vanaf dat moment veel buitenlandse zakenlieden, veelal van joodse origine, en avonturiers aan. Na de val van de Venetiaanse republiek in 1797 groeide Triëst in de negentiende eeuw uit tot de belangrijkste handelsplaats van de Adriatische Zee waar tal van naties consulaten vestigden. Onder de ‘literaire’ consuls treffen we in de negentiende eeuw de Franse schrijver Stendhal en de Engelse ontdekkingsreiziger en arabist Richard Burton aan.
            Rijkelijk laat, in 1857, ontstond de treinverbinding, de Südbahn, tussen Triëst en Wenen. Inmiddels werden al veel goederen waarvoor lange tijd Triëst als overslagplaats had gefungeerd in havens als Hamburg en Bremen verwerkt. Maar aan de vooravond van de Eerste Wereldoorlog was Triëst, dat aan het einde van de negentiende eeuw zijn status van vrijhaven was kwijtgeraakt, nog altijd de negende haven van Europa. Het was ook het hoofdkwartier van de Oostenrijkse Lloyd, een machtige rederij, handelshuis en verzekeringsmaatschappij.
            Niets wees er in het begin van de vorige eeuw op dat in de stad enkele schrijvers verbleven die later wereldvermaard werden en de beeldvorming over de stad gingen domineren. De Weense schrijver Hermann Bahr, geciteerd door Angelo Ara en Claudio Magris in hun boek over de Triëstijnse literatuur, vond Triëst zelfs helemaal geen stad: ‘Men heeft het gevoel hier helemaal nergens te zijn. Je krijgt het idee alsof men zich voortbeweegt in het wezenloze.’ Een begrip ‘literair Triëst’ had zonder James Joyce (die zich in 1905 in Triëst als leraar Engels vestigde) en de Triëstijnse meesters Italo Svevo en Umberto Saba niet bestaan, of slechts betekenis gehad als aspect van Italiaanse of Sloveense regionale literatuur. De ontmoeting tussen Joyce en zijn leerling Svevo behoort tot de gelukkigste toevalligheden van de twintigste-eeuwse literatuur. Het komt niet vaak voor dat de Engelse en de Italiaanse letteren zo ingrijpend kruisen. Maar Svevo, die Oostenrijkse, Italiaanse en joodse elementen in zich verenigde, was dan ook geen echte Italiaan, terwijl Joyce een Ier was. Beiden kwamen uit een gebied waar andere nationaliteiten dan waar ze zelf toe behoorden de dienst uitmaakten: Svevo uit Triëst, geregeerd door Oostenrijkers, Joyce uit Dublin, nog altijd in handen van de Engelsen. Beiden opereerden vanuit een perifere positie in hun taalgebied.
            Svevo en Saba hebben vrijwel hun hele leven in Triëst gewoond. Hun werk is ook doordrongen van de stad. Dat Triëst, met zijn dominante beursgebouw, allereerst een handelscentrum was, blijkt al uit de omstandigheid dat handel ook de achtergrond van Svevo’s en Saba’s bezigheden vormde. Svevo schreef stiekem op het kantoor van een fabriek die onderwaterverf voor schepen produceerde. Dat hij bij Joyce Engelse les nam, had niet met literatuur (waarin hij vooralsnog geen succes had) maar met zijn commerciële activiteiten te maken. Ook Saba was allereerst ondernemer, zij het boekhandelaar. Hij dichtte in het achterkamertje van zijn ‘Libreria Antiquaria’ in de Via S. Nicolò. Overigens hebben Saba en Joyce elkaar nooit ontmoet en kenden Saba en Svevo elkaar alleen van een paar ontmoetingen in een café niet lang voor de dood van Svevo in 1928. Van een levendige Triëstijnse literaire koffiehuiscultuur waar onze beroemdheden elkaar voortdurend tegen het lijf liepen, kan men zich dus beter geen voorstelling maken.
            Svevo’s en Saba’s schrijverijen komen over als haast clandestiene, anonieme werkzaamheden die los stonden van de werkelijkheid in de intens burgerlijke stad Triëst waarin geen sprekend literair leven bestond. ‘Triëst heeft geen culturele traditie’ meende in 1909 de Triëstijnse schrijver Scipio Slataper. Vóór Svevo had Triëst in ieder geval geen belangwekkende Italiaanse literatuur opgeleverd.
            Hoe onopvallend een nu wereldberoemd schrijver als Svevo in Triëst moet zijn geweest, blijkt wel uit zijn bibliografie: tot 1927, dus tot vlak voor zijn dood, vermeldt die maar zo’n twintig recensies van zijn werk die grotendeels in minder belangrijke bladen waren verschenen. Alleen het nageslacht kent Triëst als ‘stad van Svevo’: zijn toenmalige stadgenoten wisten er niet van. Erkenning als schrijver kreeg Svevo pas in Triëst en in Italië, nadat zijn op eigen kosten gedrukte roman De bekentenissen van Zeno (1923) een succes werd in Frankrijk.

Svevo en Saba beïnvloeden de huidige beeldvorming over hun stad, maar ook zonder literatuur heeft Triëst een markante positie op de landkaart. Van oudsher is de stad een grensstation tussen de Romaanse wereld en de Slavische landen en de Balkan. In de Habsburgse tijd sprak de stad een lokaal Italiaans dialect, het platteland eromheen een Sloveens dialect en de stedelijke bureaucratie Duits. De heterogeniteit van Triëst blijkt ook al uit de namen van de bekende Italiaans-Triëstijnse schrijvers: Italo Svevo heette Ettore Schmitz; de schrijversnamen Giani Stuparich en Scipio Slapater verraden een Slavische oorsprong; de dichter Virgilio Giotti heette eigenlijk Virgilio Schönbeck.
            Met de ondergang van de Habsburgse monarchie in 1918 verloor Triëst zijn betekenis als enige belangrijke zeehaven van een gigantisch rijk én als voorpost van Wenen (al zou het nog tot 1994 duren eer de Südbahn, de directe exprestrein uit Wenen, ophield te rijden). De Duitstalige bestuurslaag verdween toen de stad deel ging uitmaken van Italië. Hoewel de Sloveense minderheid zich handhaafde (vlak voor de Eerste Wereldoorlog woonden er in Triëst meer Slovenen dan in Ljubljana), kreeg de stad nog voor Mussolini aan de macht kwam een exclusief Italiaans en daarmee minder kosmopolitisch karakter. Zelfs in de tram kwam er een verbod om Sloveens te praten. Sloveense voornamen en familienamen werden geïtalianiseerd. Deze politiek speelde in heel Istrië. Het ‘multiculturele’ erfgoed van het Habsburgse rijk dat de taal van minderheden respecteerde, was hiermee in Triëst voorgoed verdwenen.
            Direct na afloop van de Tweede Wereldoorlog vormde Triëst het middelpunt van een heftig territoriaal conflict. De strategisch gelegen stad kwam niet alleen knel te liggen tussen Italië en Joegoslavië, staten die beiden het eigendomsrecht over haar opeisten, maar ook tussen twee politieke machtsblokken, het kapitalistische Westen en de communistische wereld. Triëst, dat uiteindelijk in 1954 aan Italië werd toegewezen, groeide uit tot een symbool van de Koude Oorlog, ook al omdat Churchill de naam gebruikte in zijn speech waarin hij het begrip van een IJzeren Gordijn lanceerde. Dit zou zich uitstrekken ‘from Stettin to Trieste’. De rest van Istrië, het Hinterland van Triëst, kwam onder Joegoslavië, waardoor roemruchte steden als Pola, Rovigno en Capodistria nu op de kaart staan als Pula, Rovinj en Koper.
            Triëst maakt nog altijd de indruk van een soort enclave, een schiereiland, helemaal aan de rand van Italië, omgeven door het Karstgebergte, op een steenworp afstand van de Slavische wereld. De nabije grens met Joegoslavië is ondertussen de grens met een onafhankelijke republiek Slovenië geworden. In zekere zijn hebben de Slovenen in 1991 bereikt wat de Italianen van Triëst in 1918 bereikten: waar deze zich losmaakten van het Habsburgse rijk, ontworstelden de Slovenen zich aan Joegoslavië. Deze inmiddels weer verdwenen staat had zijn belangrijkste conflictstof, etnische en religieuze heterogeniteit, weer geërfd van het Habsburgse rijk. Uiteindelijk geeft die heterogene en ogenschijnlijk tolerante Habsburgse maatschappij die al lang geleden is ondergegaan nog altijd een soort identiteit aan Triëst, in ieder geval vanuit literair perspectief. Die wereld van voor 1918 is ook de niet weg te denken achtergrond van veel Triëstijnse literatuur. Inmiddels is die zo belangrijk geworden dat vanuit de verte het beeld van de stad ermee is vergroeid. Vermoedelijk was dit boek zonder Svevo, Saba en Joyce ook niet verschenen. Zo bewaart de literatuur steden, zelfs als steden aan die literatuur vreemd zijn geworden of nooit een atmosfeer hebben gekend die de literatuur ons laat inademen.

Jan Paul Hinrichs

LITERATUUR

Angelo Ara & Claudio Margris, Triest. Eine literarische Hauptstadt in Mitteleuropa, München: Deutscher Taschenbuch Verlag, 2005.
Joseph Cary, A ghost in Trieste, Chicago: University of Chicago Press, 1993.
Jan Morris, Trieste and the meaning of nowhere, New York: Simon & Schuster, 2001.
August von Platen, Memorandum van mijn leven. Uit de dagboeken (vert. C.R. Vink; keuze en nawoord Jan Paul Hinrichs), Leiden: Plantage-Gerards & Schreurs, 1990.
Ilma Rakusa, Mehr Meer. Erinnerungspassagen, Graz: Droschl, 2009.

| Eerder gepubliceerd in Jan Paul Hinrichs & Thijs Wierema (red.), Ah Triëst... (Amsterdam: Bas Lubberhuizen 2de druk 2011), pp. 7-16. 


             

zondag 28 september 2014

Noam Chomsky: the fate of a manuscript

REGARDING THE LETTER FROM CHOMSKY
Frederick J. Newmeyer  discusses the fate of Noam Chomsky’s manuscript The logical structure of linguistic theory (1955) in his discussion note ‘Getting the word out: The early generativists’ multipronged efforts to diffuse their ideas’ (Language 90.1.241-68). He questions ‘why it was not published in 1955 or soon afterward. There are several reasons. The most direct reason is that it was rejected’ (p. 247). The manuscript was published only in 1975. Chomsky himself stated in the introduction to his book that the manuscript was rejected in the fifties by the MIT Press (see Newmeyer, p. 247). Newmeyer refers to Stephen Murray’s claims that two publishers had been interested in publishing the manuscript in 1957 and that there is a letter written by Chomsky that confirms this. This letter was allegedly written to Cornelis van Schooneveld (1921-2003), the editor of Mouton’s series Janua linguarum in which Chomsky’s Syntactic structures was published in 1957. Newmeyer remarks: ‘One wishes that Murray had scanned Chomsky’s aerogram into his article to settle the question once and for all. Unfortunately, he did not’ (p. 247).
This question can be settled since this letter is held at Leiden University Library. It was written by Chomsky on September 12, 1957. The complete letter is as follows: ‘Dear Cornelius, I was very pleased to hear that you would be interested in publishing my long manuscript. The situation with respect to it is as follows. I have a tentative agreement with North Holland to publish it, if it meets their length requirements (i.e., if it’s shortened sufficiently). I don’t feel quite ready to make a definite commitment myself as yet, since I am still not satisfied with the present form of the manuscript, and I feel that the exposition can be very much improved in many places. I hope to spend most of this year reworking it, and with luck, I may be finished in the spring. As I say, I don’t feel that I can say anything more definite until I am a little clearer as to the final form of the manuscript. Perhaps I may contact you then, if you will still be interested. Sorry I missed you when you were here. Thanks for sending the review. Sincerely, Noam ’ (Leiden University Library, Collection C.H. van Schooneveld, Inv. No. 1, file 617; this letter was partly published earlier in The C.H. van Schooneveld Collection in Leiden University Library. Editorial correspondence and documents relating to Mouton & Co., The Hague, and other papers in the fields of Slavistics and linguistics, by Jan Paul Hinrichs (Leiden: Leiden University Library, 2001), p. 9).
 It is unclear whether Chomsky actually submitted a manuscript to Van Schooneveld but it seems certain that Mouton was interested in publishing it, and that North-Holland was as well. The letter quoted above proves that Murray was right in questioning the claims that Chomsky made to him ‘that he had “never heard of the alleged offers to publish LSTL”’ (Newmeyer, p. 247).
Jan Paul Hinrichs

| Published earlier in Language 90 (2014), Number 3, p. 561. 

vrijdag 12 september 2014

Triëst: de zee als literaire ontdekking

DE ONTDEKKING VAN DE ZEE
VON PLATEN, GRILLPARZER EN STIFTER OP WEG NAAR TRIËST 

Eind maart 1876 komt een negentienjarige Weense student in de medicijnen, Sigmund Freud, naar Triëst. Het stipendium dat hij heeft gekregen, brengt enige weken onderzoek met zich mee in het zojuist in Triëst opgerichte ‘Zoologische Station’. Freuds observaties van de voortplantingsorganen van alen vinden hun weerslag in zijn artikel ‘Beobachtungen über Gestaltung und feineren Bau der als Hoden beschriebenen Lappenorgane des Aals’ dat het jaar daarop in een band van de Weense academie van wetenschappen verschijnt. De zee kende Freud van een reis naar Manchester in 1875 maar het is in Triëst dat hij voor het eerst kennis maakt met zuidelijke sferen.
            Gegevens over Freuds Triëstijnse verblijf staan in twee uitvoerige brieven die hij vanuit Triëst aan zijn jeugdvriend Eduard Silberstein schrijft. Op 5 april 1876 bekent hij Silberstein dat hij een persoon is ‘met de ongelukkige neiging alles gewoon te vinden en snel aan alles te wennen’. Hij weet dat hij zich aan ‘de kust van een der mooiste zeeën’ bevindt; tegelijkertijd laat dit hem ‘al op de tweede dag zo onverschillig, als was ik eigenlijk op een vissersboot geboren’.
            Een soortgelijke ervaring heeft de student Freud met vrouwen. Op 23 april schrijft hij Silberstein dat ‘op de eerste dag van mijn verblijf in Triëst het me voorkwam, dat louter Italiaanse godinnen Triëst bevolken, en ik werd er bang van, maar toen ik op de tweede dag vol verwachting de straat opging, kon ik er geen meer vinden en sindsdien behoort een mooie donna tot de zeldzaamste dingen die ik op straat zag.’ Het is amusant te lezen dat Freud in dezelfde brief hoog opgeeft van de vrouwen in het stadje Muggia, waarheen hij een excursie heeft gemaakt. Een terugkeer naar het stadje zou waarschijnlijk ook weer tot een teleurstelling hebben geleid.
            Freuds brieven uit Triëst wijzen in kort bestek op het gemak waarmee eerste indrukken verworpen kunnen worden. Ze herinneren ons eraan dat veel reisberichten gebaseerd zijn op indrukken van het eerste moment die later niet zijn herbeleefd.
            Triëst, sinds het begin van de achttiende eeuw belangrijk handelscentrum, was voor menig zakenman een doel op zichzelf. Toeristen, Bildungsreizigers en schrijvers deden de stad vooral aan als ze vanuit het Habsburgse land op weg waren naar Venetië, andere Italiaanse steden of de badplaatsen in Istrië. Een klassiek voorbeeld van een dergelijk reiziger is de schrijver Gustav von Aschenbach in Thomas Manns novelle Der Tod in Venedig (1911). Voor reizigers uit Midden-Europa betekende Triëst  nog meer dan de kennismaking met een onvermijdelijk tussenstation. Op weg naar Triëst, bij Opicina, werd iets gezien dat Freud snel verveelde maar in de oude tijd – brieven en dagboeken getuigen ervan – een welhaast mystieke aantrekkingskracht bezat: de zee.

De dichter August von Platen (1796-1835) is bijna achtentwintig jaar oud als hij eind augustus 1824 vanuit Erlangen via Nürnberg naar Salzburg reist. Op dat moment is hij enigermate bereisd: als jongeling heeft hij Zwitserland verkend, in Duitsland is hij tot aan Keulen gekomen en Frankrijk kent hij als deelnemer aan een veldtocht in 1815. Via Villach gaat Von Platens reis over huidig Sloveens en Italiaans grondgebied via Görz naar Triëst. Görz (nu Gorizia) is de eerste stad met een Italiaans karakter die hij ziet. Triëst bereikt hij op 5 september 1824, na een tocht vol verrassingen waarover hij de volgende dag in zijn dagboek noteert:

De weg hierheen is bezaaid met kleine plaatsjes, maar niettemin vreselijk, je reinste steenachtige Arabië. Tussendoor zijn van tijd tot tijd wijngaarden en moerbeiboomgaarden te zien. Overal in het rond massieve of merkwaardig gespleten brokken kalksteen, die soms tot muurtjes zijn gestapeld of tot steenhopen bijeengebracht. Reeds vóór Monfalcone is een smalle streep van de zee waar te nemen. In Monfalcone, waar wij even uitstapten, beklom ik de berg waarop de ruïnes van een eertijds hertogelijk slot staan, en aanschouwde in de verte de zee waar vanwege de hitte van de dag een lichte nevel overheen hing. Ook bij Duino ziet men eigenlijk meer kanalen en lagunes dan de open zee zelf; pas bij Opicina strekt die zich in haar volle kracht uit. Zo heb ik de zee voor het eerst gezien: doodstil en roerloos, door zelfs geen briesje bewogen. De avondzon wierp van achter een dunne wolk een stralend witte glans op het water. Daartoe daalde ik de steile berg af en liep de drukke straten van Triëst in. Als eerste viel de klederdracht van de boeren – het was juist zondag – op, die op het klimaat is afgestemd. Hun vilten hoed is voorzien van een brede rand, het jasje hangt met de mouwen over hun schouders en de korte broek slobbert losjes om hun knieën.[1]

De reis naar Triëst openbaart aan Von Platen de mediterrane wereld. Het Zuiden biedt hem zoveel vooroordelen boven de kleinburgerlijke Duitse provincie waar hij noch met zijn werk noch met zijn homoseksuele geaardheid gedijen kan, dat hij spoedig, vanaf 1826, permanent in Italië verblijft. Het is evenwel niet Venetië, waarheen hij op weg is en waar hij zijn beroemde sonnetten zou schrijven, maar Triëst en omgeving die hem de eerste schok der herkenning van een warmere, vrijere wereld geven. Dit blijkt uit het dagboekproza van Von Platen dat ineens verrassend spontaan en beeldend overkomt en gespeend is van de neerslachtige toon van de eenzame studentenkamer waarop de dichter ons in Duitsland trakteert.
            Op 27 augustus klaagde Von Platen in Salzburg, waar hij alleen met de politiecommissaris (die hem over zijn pas wilde spreken) en kelners had gepraat, nog over een ‘gevoel van eenzaamheid dat onbeschrijfelijk’ is. In Triëst heeft hij ook geen aanspraak maar vervelen doet hij zich niet. Triëst fascineert Von Platen schijnbaar als geen andere stad die hij voordien zag. Hij maakt er ook kennis met de zee en geeft ons een aardig beeld van Triëstijnse badcultuur dat duidelijk maakt dat onze ‘golfzwembaden’ ingenieuze voorlopers hebben:

Triëst overvalt en verdooft me te zeer dan dat ik er een volledig beeld van kan krijgen en mijn indrukken van de eerste avond ordenen en aan mijn geestesoog voorbij kan laten gaan. Ik nam mijn intrek in de ‘Locanda grande’ die aan de ene kant uitziet op de Piazza Grande, de markt, en aan de andere kant op de haven. Ik kreeg een mooie ruime kamer met uitzicht op zee en op de talloze masten van schepen die hier voor anker liggen. Als ik de deur van mijn kamer opendoe kan ik over een balkon heen op de piazza kijken. Eerst voelde ik een sterke behoefte om een bad te nemen en ik liet me de weg wijzen naar de ‘Soglio di Nettuno’, een heel mooi als badhuis ingericht schip dat door een loopbrug met de wal is verbonden. De badkuipen kunnen door middel van een lattenbodem in zee zakken, terwijl men met een handvat de diepte kan regelen, dus stijgen of dalen. Het water blijft steeds door de openingen van de balustrade binnen stromen en daardoor raakt men in een soort golvende beweging. Hier nu vond mijn eerste kennismaking met zeewater plaats. Het is zo doorzichtig als glas en onder water ziet het lichaam er uit als spierwit marmer. Na zo’n bad begint je huid enigszins te gloeien. De smaak komt vrijwel overeen met die van de zoutwaterbronnen in Hallein, denk ik. Na het bad ging ik naar het dek waar de gasten kunnen gaan zitten om wat te drinken. De maan stond al boven het paleis van Hieronymus Buonaparte en in het zuiden was het af en toe aan het weerlichten.

In maart 1819, enige jaren voor Von Platen, reist Franz Grillparzer (1791-1872), de hypochondrische Oostenrijkse dramaturg en beambte, naar Triëst. Het is twee jaar na de zelfmoord, door verdrinking in de Donau, van zijn zeventienjarige broer Adolf en twee maanden na de zelfmoord van zijn moeder die zich in haar kamer had opgehangen. Grillparzer hoopt zich op een reis door Italië van zijn depressie te bevrijden. Evenals Von Platen noteert hij zijn indrukken van de woeste weg door het Karstgebergte naar Triëst. Een dagboekaantekening van 28 maart 1819:

Toen eindelijk de lang verbeide morgen aanbrak hadden wij Planina, Adelsberg Prewald reeds achter ons gelaten en Sesana, de laatste pleisterplaats voor Triëst, lag voor ons. Nu de duisternis langzaam week en ik om mij heen kon kijken, kwam het mij voor alsof ik door een tovenaar in de nacht naar een ver verwijderd land was overgebracht. Voor ons lag een kaal, verlaten landschap, vrijwel zonder enige bebouwing; slechts hier en daar verspreid stonden enkele kastanjebomen, die uit de vorige herfst hun verdroogde bladeren – een droevig overschot – tot in de nu aangebroken lente hadden weten vast te houden, daartussen kromgegroeide moerbeibomen waaromheen zich wijnranken slingerden. De velden waren bezaaid met rotsblokken en gaven het geheel het aanzien van een stenen zee. Het was alsof God hier op deze plek had gestaan toen hij na de zondeval van de mensen zijn vloek over de aarde uitsprak.

De kennismaking met de zee beschrijft Grillparzer met meer enthousiasme dan Von Platen. Zijn verhouding tot dit nieuwe fenomeen heeft erotische kanten die zijn latere, in vraagstukken van seksuele verbeelding gespecialiseerde stadgenoot dr. Sigmund Freud interessant kon hebben gevonden:

Naarmate wij dichter bij Triëst kwamen, merkten wij steeds duidelijker hoe het klimaat veranderde: de gure, kille lucht werd milder, en alles scheen ons aan te kondigen dat wij de toegang tot Hesperia hadden bereikt. Een paar mensen van het platteland die wij onderweg tegenkwamen, met paard en wagen en met bizar bruine en rode kleren aan, stemden met dit alles volkomen overeen en daardoor waren onze verwachtingen, na 3 doorwaakte nachten en een reis van 80 mijl met de postkoets, zo hoog gespannen als maar enigszins mogelijk was. Eindelijk de dogana van Opicina – een heuvel! – Omhoog! – Ah! en daar lag zij dan voor ons, wijd en blauw en helder, en het was de zee. Ik sprong uit de koets en liep er zo snel naartoe dat mijn reisgenoot mij toeriep op te passen om niet naar beneden te storten. Een merkwaardige gewaarwording drong zich bij mij op. Voorheen was ik al uit de verhalen die mij waren verteld ervan overtuigd geraakt dat de aanblik van de zee mij bij lange na niet dat verheven gevoel zou schenken dat het in mijn fantasie had teweeggebracht en ik had derhalve het moment waarop ik haar in werkelijkheid zou aanschouwen eerder met vrees dan met vreugde tegemoet gezien. Ik vreesde namelijk een verheven schouwspel armer te worden en in ruil daarvoor een waarheidsgetrouwer beeld te krijgen – voor een dichter een twijfelachtig voordeel. En het voorgevoel van weleer werd inderdaad ten dele bewaarheid. Het visioen van de zee was in mijn fantasie stellig indrukwekkender en geweldiger geweest dan de werkelijkheid, maar toch was ik zo onder de indruk en geboeid dat ik mij er nauwelijks van kon losmaken: dat de zee zo mooi, zo onbeschrijfelijk mooi was, had ik mij namelijk niet voorgesteld. Zoals zij daar lag, een liefelijk tafereel dat het midden hield tussen een groene golvende weide en de stille blauwe hemel, zo weldadig voor het oog dat de taal geen woorden kent om dit te beschrijven, zo zachtaardig en mild dit weerbarstige, tomeloze element, als een geliefde, die nog tweemaal zo schoon is wanneer na een opwelling van woede en razernij haar toorn is geluwd en zij dan, tweemaal zo liefdevol, haar beminde teder en verzoenend in de armen neemt.- Zo had ik het mij nooit voorgesteld en daarom was ik uitermate verrast en geboeid. Eigenlijk biedt de zee bij Triëst niet eens een echt grootse aanblik. De onmetelijkheid waarmee voor het geestesoog het visioen van de zee gepaard gaat en deze tot het meest verheven tafereel maakt dat de zichtbare wereld bezit, verdwijnt hier volkomen, want aan 3 zijden zijn de oevers zichtbaar en aan de 4de, oeverloze, lijkt zich voor het oog ook uit wolken en nevels gemakkelijk een oever te vormen.
                Overigens biedt Triëst allerwegen, zowel vanaf het gebergte waaraan het ligt als vanuit zee gezien, een buitengewoon fraaie aanblik. De zee met al haar majestueuze pracht, de talloze scheepsmasten, de drommen mensen in allerlei kleding en met allerlei talen, alles is nieuw en fascinerend. En het is een uiterst vreemd gezicht als men op open plekken midden in de stad flinke zeeschepen ziet liggen die met hun masten ver boven de omringende huizen uitsteken.

Hoe overweldigend de indruk ook is die de zee bij Triëst op Grillparzer maakt, de verdere reis door Italië deprimeert hem voornamelijk. Reeds luttele dagen later noteert hij in Venetië, waar Von Platen schijnbaar de gelukkigste tijd van zijn leven doorbrengt, dat de eerste indruk van deze stad met haar ‘moerassige lagunen, deze stinkende kanalen, de smerigheid en het geschreeuw van dit onbeschaamde bedriegersvolk’ op hem ‘bevreemdend, benauwend, onaangenaam’ werkt. Ook in Rome komt hij niet tot opwekkende gedachten. Grillparzer, die ondanks het grote oeuvre dat hij op zijn naam brengt, veroordeeld blijft tot een levenslang Weens beambtenbestaan, is een zeldzaam voorbeeld van een Duitstalig schrijver voor wie de Italië-ervaring geen verrijking van het leven heeft betekend. 

Adalbert Stifter (1805-1868), Oostenrijks prozaschrijver en meester van de natuurschildering, bereikt in tegenstelling tot Grillparzer het eigenlijke Italië nooit. Het grootste deel van zijn leven brengt hij door in de Oostenrijkse provincie. Stifter, zoon van een linnenwever, voelt zich in de ‘grote wereld’ ook niet thuis. Zijn imago is dat van een gekwelde kleinburger, die in zijn leven achter een façade van Biedermeier-harmonie heel wat examenangst, liefdesverdriet, geldzorgen en onzekerheid heeft moeten verdragen. Hij is al ver over de vijftig, van beroep inspecteur bij het lager onderwijs, wanneer hij in juni 1857 voor het eerst in zijn leven een reis richting Italië maakt (tot dan toe is hij niet verder dan Zuid-Duitsland gekomen). In zijn gezelschap bevinden zich zijn echtgenote Amalie en zijn pleegdochter Juliana, die twee jaar later zelfmoord pleegt door in de Donau te springen.
            Op 28 juni 1857 doet Stifter vanuit Klagenfurt verslag van zijn zeeërvaringen in een brief aan Johann Ritter von Fritsch:

Gisteren zijn wij na een reis vanuit Triëst via Udine hier weer aangekomen. Ik heb nu de zee gezien. O, mijn vriend, wat zijn de Alpen en al die andere dingen bij ons, vergeleken met de grootsheid van de zee? Nu ik die gezien heb denk ik dat ik beslist niet meer verder had kunnen leven als ik haar niet had gezien. De bekoring en de grootsheid van dit fenomeen heeft op mij een indruk gemaakt die een keerpunt in mijn geestesleven teweegbrengt. Ik ben plotseling rijk geworden en vervuld geraakt  van een niet aflatend verlangen, de ‘eeuwige zee’ (zoals Homerus zegt) nooit meer geheel uit het oog te verliezen. Het is alsof mijn ziel is uitgedijd, ruimer is dan vroeger en alsof de oneindigheid buiten mij een gestadige stroom voedsel schenkt aan de oneindigheid binnen in mij. Veel daarover mondeling. In Opicina heb ik op een ochtend 2 uur op een heuvel gezeten. In Triëst heb ik vele uren aan het kijken naar de open, wijde zee besteed.

Een paar weken later, op 20 juli 1857, komt Stifter nogmaals over zijn ervaringen te spreken, dit keer in een brief aan Gustav Heckenast, zijn uitgever. Een beschrijving van een Triëstijnse nacht met storm en onweer is Stifter wel toevertrouwd:

Hoe groot is God, hoe wonderbaarlijk is Zijn wereld! Ik heb u mondeling zeer veel te zeggen; het papier is te klein voor welke mededeling dan ook. De volgende dagen heb ik, vlak aan het water staande, eveneens vele uren aan zee doorgebracht en ik kon er maar niet genoeg van krijgen, ernaar te kijken. Ik had nooit kunnen vermoeden dat de zee zo liefelijk kan zijn. Van dag tot dag, van uur tot uur was zij weer anders en steeds even behoorlijk. In vele kleuren, als bleek smaragd, als stralend azuurblauw of ultramarijn, ja als een pantser met louter zilveren schubben lag zij daar flonkerend voor mij, al naar gelang er een zonnestraal overheen gleed of dat zich een met wolken bedekte of stralend heldere hemel erboven welfde, al naar gelang des morgens de lucht er stil en intens blauw dan wel door de middaghitte bijna witgloeiend uitzag. Op de 21ste zag ik des namiddags in het westen een onweer uit zee opkomen. De wolken stonden er loodrecht boven, het leek een reusachtig meer en de wolken leken duizelingwekkend hoge bergen, hoog oprijzend aan zijn oever in de verte. Zoals ik dat ook onder andere omstandigheden had gedacht, vond ik toch ook ditmaal de zee op haar mooist. Ik vertoefde in het Hotel de la Ville, rechtstreeks tegen de rede gelegen. Tegen de 300 schepen lagen voor mij. Omstreeks 8 uur begon het te weerlichten, waarbij de bliksemschichten zo werden weerkaatst dat hemel en zee dikwijls een en al vuur lijken en de talloze schepen telkens een ogenblik in de leegte hingen. Intussen heerste een ademloze stilte. Om 11 uur kwam de storm, en het onweer hing boven onze hoofden. Helaas kon ik wegens de duisternis het schuimen van de zee niet zien, alleen maar horen. En zij hoorden wij ook het geroep van de scheepslieden in de touwen, bij tijd en wijle het luiden van de scheepsklokken, het geratel van kettingen van uitgeworpen noodankers en af en toe een kanonschot. Er schijnen 3 schepen van hun kettingen losgerukt maar door stoomschepen weer binnengesleept te zijn. Van ongelukken verder de zee op werd niets vernomen. De volgende dag was de zee onrustig. De fraaie, roodachtig schemerende rotsachtige kusten van Muggia, Capodistria, Pirano en daarachter het grijsgrauwe, eentonige Karstgebergte staken prachtig af tegen het donkerblauwe, uitgestrekte, golvende zeeoppervlak en de talrijke zeilen bewogen zich helder blinkend, vooral wanneer er af en toe een zonnestraal op viel, voort over hun donkere ondergrond. Vluchtige schaduwen van voorbijtrekkende wolken gleden over het tafereel. Tegen de namiddag werden lucht en water kalmer.

De zee zou Stifter niet meer terugzien. Hij komt op deze reis ook niet verder dan Triëst: van een bezoek aan Venetië, Florence en Rome moet hij uit geldgebrek afzien. Hij gelooft dat hij heel wat heeft gemist. In dezelfde brief schrijft hij Heckenast: ‘Goethe is pas door Italië een groot dichter geworden; ware ik 20, 25 jaar gelden voor de eerste maal en daarna nog meermalen in Italië geweest, dan was er ook van mij iets terechtgekomen. Als bedenkt wat er eigenlijk niet tot stand is gekomen, dan zou je hart bijna breken.’ Maar Stifters hart breekt ook al op het moment dat hij tot dit inzicht komt:

Ik ben door de zee en door de indrukken die ik van een onbekend volk heb opgedaan nog ééns zo rijk geworden als ik voordien was. Maar juist uit dit beginstadium is mij duidelijk geworden hoe arm ik nog ben. Vreemde landstreken en mensen verruimen de blik en maken dat de kunst grootser en universeler wordt. Zelfs van Der Nachsommer, hoe Duits deze ook is, had ik iets anders gemaakt wanneer ik hem na deze reis had geschreven. Ook mijn echtgenote zwelgde van verrukking, iets wat ik vroeger nooit bij haar had meegemaakt. Wij verlieten in de omgeving van Duino de zeekust en dat was dan ook welhaast een deprimerende ervaring, en het landschap van het Karstgebergte kwam ons voor als vloeipapier. En toch is dat gebergte in al zijn verlatenheid ook merkwaardig te aanschouwen, en telkens weer zie ik het voor mij.

Triëst, als poort naar de zee, heeft een plaats in de Duitse literatuur die meer dan anekdotisch is. Met de uitbouw van het Europese spoorwegennet, de val van het Habsburgse rijk en de opkomst van de luchtvaart is Triëst ondertussen economisch minder  belangrijk geworden. De lijnboten op Ancona, Igoumenitsa en Venetië varen nog steeds maar de rol die de stad als aankomst- en transithaven speelt is veel minder opvallend dan in de tijden van Winckelmann, Van Platen en Von Aschenbach. Ondertussen lijkt de zee al lang niet meer ‘doorzichtig als glas’ als bij Von Platen, het ‘verheven beeld’ of de ‘geliefde’ van Grillparzer, niet meer een louterende ervaring die het leven verandert en het verleden in een ander licht stelt als bij Stifter.
            Grillparzer, Von Platen en Stifter reisden per koets naar Triëst – de gauw verveelde Freud nam reeds de trein. De mogelijkheden om je snel over de aardbol te verplaatsen, zorgen er inmiddels voor dat voor een Europeaan niets meer ver is: de supermarkt-reiscultuur uit ons tijdperk van de chartervlucht brengt de toerist eerder aan de hete stranden van Thailand of voor de tempels van Mexico dan in het Karstgebergte boven Triëst. Eigenlijk is onze wereld de afgelopen eeuwen voortdurend gekrompen.

Jan Paul Hinrichs

geciteerde literatuur

Sigmund Freud, Jugendbriefe an Eduard Silberstein 1871-1881 (ed. Walter Boehlich), Frankfurt am Main 1989.
Grillparzers Werke (ed. August Sauer), Zweite Abt., vii, Wien 1914.
August von Platen, Memorandum van mijn leven. Uit de dagboeken (vert. C.R. Vink; keuze en nawoord van Jan Paul Hinrichs), Leiden 1990.
Die Tagebücher des Grafen August von Platen (ed. G. von Laubmann & L. von Scheffler), 2 dln., Stuttgart 1896-1900.
Adalbert Stifter, Sämtliche Werke (ed. Adalbert Horcicka & Gustav Wilhelm), xix, Prag 1923.




[1] De in dit artikel geciteerde fragmenten uit het werk van Von Platen, Grillparzer en Stifter zijn uit het Duits vertaald door C.R. Vink.

| Eerder verschenen in Jan Paul Hinrichs & Thijs Wierema (eds.), Ah Triëst... (Amsterdam: Bas Lubberhuizen, 2de druk 2012), pp. 26-36. 
In Duitse versie verscheen dit stuk onder de titel 'Die Entdeckung des Meeres - Platen, Grillparzer und Stifter auf dem Wege nach Triest' in: Jattie Enklaar & Hans Ester (eds.), Geborgenheit und Gefährdung in der epischen und malerischen Welt Adalbert Stifters (Würzburg: Königshausen und Neumann, 2006), pp. 179-185 (Deutsche Chronik; 55).

woensdag 6 augustus 2014

Nicolaas van Wijk: Nieuwstraat 36 te koop

NIEUWSTRAAT 36, LEIDEN: HET HUIS VAN NICOLAAS VAN WIJK TE KOOP

Op 6 augustus 2014 verscheen op de makelaarssite Funda de advertentie waarmee Nieuwstraat 36 te Leiden, het oude huis van Nicolaas van Wijk, in de verkoop kwam. De verkoopprijs bedraagt € 1.700.000,-. Ook blijkt het pand te huur voor € 79.000,- per jaar. Het huis komt vaak voor in de berichten over Nicolaas van Wijk op deze blog. De opmerking in de advertentie dat volgens onbevestigde berichten prinses Juliana in de tuinkamer vioolles kreeg, lijkt ook aan deze blog ontleend. We citeren hier de volledige advertentietekst van De Leeuw Makelaardij b.v.:

TE KOOP EN TE HUUR

Algemeen: 
Een groene oase in de binnenstad!
Wat een verrassing, wat een sfeervol pand!

Te huur, aan de voet van de Hooglandse kerk en midden in het historische hart van Leiden, een karakteristiek historisch pand met diepe binnentuin en tuinkamer, oorspronkelijk gebouwd rond 1500 en nu een Rijksmonument in uitstekende staat. Bijzonder zijn de muurteksten in het pand.

Tussen 2010 en 2014 is het pand volledig aangepast aan de wensen van deze tijd (datalijnen in alle ruimten, airco) en met veel aandacht en liefde onder architectuur in oude glorie hersteld. Mede daardoor heeft het nog veel originele details, zoals: beschilderd houten plafond, binnenluiken, tuinkamer, originele schouwen, monumentale vloeren van marmer, hout en tegels. 
Het pand is geschikt als kantoor, woonhuis of een combinatie daarvan (bestemmingsplan GD: gemengde doeleinden).

Ligging en bereikbaarheid:
Het pand heeft uitzicht op andere historische panden, ligt naast veilinghuis Onder de Boompjes en te midden van gezellige winkels, restaurants en terrasjes. De zaterdagse markt en de grachten liggen om de hoek.
De Nieuwstraat is prima bereikbaar vanaf de A4 en de A44 en heeft (betaalde) parkeermogelijkheden voor de deur. Er zijn 2 parkeergarages binnen een straal van 500 m (jaarhuur mogelijk). Leiden CS ligt op circa 10 minuten loopafstand (een historische wandelroute is beschikbaar).

Indeling:
Het pand telt 3 verdiepingen en is verdeeld over een voor- en een achterhuis. Dat maakt het verrassend en speels. De totale oppervlakte bedraagt ca 460 m² en de inhoud bedraagt ca.1.485 m³

Begane grond: 
Hardstenen stoep met bijbehorende paaltjes, fraai entree naar hal met marmeren vloer, garderobe, toilet met wasbekken, bergruimte en doorkijk/toegang naar 40 m diepe binnentuin. Links en rechts hoge kamers met parket, marmeren schouw, beschilderd houten plafond, binnenluiken en fraaie raampartijen.
Achterkamer met uitzicht op het terras en de tuin, historische wandkasten, marmeren schouw en parketvloer. Monumentale keuken met veel bergruimte, deur naar de tuin, tegelvloer. Quooker, vaatwasser en heteluchtoven.
Lange gang naar de hoge, halfronde muziekkamer met bijzondere akoestiek, fraaie schouw, monumentale vloer, wandkasten en openslaande deuren naar de tuin.
Fraai en licht trappenhuis (met gangkast) naar overloop en bijzondere, ruime toiletruimte met wastafel.

1e verdieping:
2 Grote, hoge en ruime zonnige kamers met uitzicht op de karakteristieke leilindes en historische panden. 2 Achterkamers met uitzicht op de tuin.
Trappartij met gangkast naar 2e verdieping.

2e verdieping:
Overloop met hoge dakspanten, pantry (incl. vaatwasser en Quooker), 5 kamers met balkenplafonds.

Tuin:
De lommerrijke, zonnige en goed onderhouden stadstuin heeft een terras, gazon, bloemenperken en diverse zitmogelijkheden. De fraaie bomen, de gestucte wanden en het uitzicht op de Hooglandse kerk geven de tuin haar bijzondere charme.

Status: Rijksmonument
Monumentnummer 25240
Beschrijving: Pand met bakstenen gevel met rechte kroonlijst, deuromlijsting en bovenlicht. Hardstenen stoep met palen.

Opleveringsniveau:
Het geheel wordt compleet en verzorgd opgeleverd. Zowel het exterieur als het interieur spreken absoluut tot de verbeelding. Aanwezig zijn: 
• Cv-installatie
• Dubbele beglazing (deels monumentenglas)
• Airco
• Alarminstallatie
• Data bekabeling
• Inbouwkeukenapparatuur en Quookers

Het pand wordt wekelijks onderhouden door een tuinman en een interieurverzorgster. Voortzetting van hun betrokkenheid is wenselijk.

Koopprijs:
De vraagprijs voor het geheel bedraagt € 1.700.000,= kosten koper.

Zekerheidstelling:
Een bankgarantie c.q. waarborgsom ter waarde van 10 % van de koopsom. 

Koopovereenkomst
Het koopcontract zal vervaardigd worden op basis van het standaard model Raad van Onroerende zaken (ROZ), zoals gehanteerd door de Nederlandse Vereniging van Makelaars (NVM).

Huurprijs 
De huurprijs bedraagt € 79.000,= per jaar exclusief BTW, gas, water en elektriciteit. Betaling per maand vooruit.

Huurtermijn
Het pand is per 1 juli 2014 beschikbaar en wordt verhuurd voor 5 jaar met verlenging voor dezelfde huurtermijn. Overleg is mogelijk.

Zekerheidstelling
Een bankgarantie c.q. waarborgsom ter waarde van 3 maanden huur inclusief BTW. 

Huurovereenkomst
Het huurcontract is overeenkomstig met het standaard model Raad van Onroerende zaken (ROZ), zoals gehanteerd door de Nederlandse Vereniging van Makelaars (NVM).
Huurprijsindexering
De indexering geschiedt jaarlijks (voor het eerst één jaar na huuringangsdatum) aan de hand van het consumentenprijsindexcijfer (CPI Alle Huishoudens) zoals gepubliceerd door het Centraal Bureau voor de Statistiek.

Historie
Bijzonder is dat het huidige pand en de huidige tuin al in 1500 op tekeningen terug te vinden is. Een vorige bewoner heeft van het pand een uitgebreide beschrijving geschreven, met daarbij oude foto’s. Een bouwhistorisch onderzoek bracht vele verrassende details aan het licht. 
Voor de toekomstige huurders, is een kopie van beide documenten natuurlijk voorhanden.
Tot in de twintigste eeuw werd het pand bewoond door de eigenaren van de naastgelegen distilleerderij “Onder de Boompjes’ (nu veilinghuis). De Tuinkamer met z’n prachtige akoestiek werd rond 1850 aangebouwd voor een muzikale zoon, de latere dirigent van het Rotterdams Philharmonisch Orkest. Volgens niet bevestigende bronnen kreeg prinses Juliana er vioolles. Nog worden er regelmatig zondagmiddagconcerten gegeven.
De stadstuin is een oase van rust. Het is, samen met het fraai beschilderde houten plafond in de voorkamer en de bijzondere sfeer die in het pand hangt, een grote verrassing voor onder meer de talrijke bezoekers van de Monumentendagen, waarvoor het pand regelmatig haar deuren opent.


| Klik op het label hieronder voor meer blogberichten over Nicolaas van Wijk. 

zondag 3 augustus 2014

Schoon & haaks [afl. 2]

SCHOON & HAAKS [AFL. 2]

In De Parelduiker staat vanaf nummer 2 van de jaargang 2014 een rubriek ‘Schoon & haaks’ waarin ik publicaties van privé-drukkers en marginale uitgevers bespreek. In de tweede aflevering staan recensies van de volgende boeken:


  • Geerten Meijsing, Boedelbeschrijving. Haarlem: De Vrienden van de Vorm, 2013 [recensie opnieuw gepubliceerd in een blogbericht van 24 april 2015].
  • Yves Bonnefoy, Zomerregen. Vertaling Kiki Coumans. Bleiswijk: Studio 3005, 2014 [recensie opnieuw gepubliceerd in een blogbericht van 24 april 2015].
  • Paul Celan, Jaap Geraedts, Keinerlei “Silberstreifen” am Horizont. Der Briefwechsel des Dichters mit dem Komponisten (ed. Paul Sars). Zürich-Münster: LIT Verlag, 2014 [recensie opnieuw gepubliceerd in een blogbericht van 24 april 2015].
  • C.O. Jellema, In beelden aanwezig. Over poëzie. Houwerzijl: Uitgeverij Vliedorp, 2014 [recensie opnieuw gepubliceerd in een blogbericht van 24 april 2015].
  • Leopold Andrian, Zeven gedichten. Vertaling C.O. Jellema. Woubrugge: Avalon Pers, 2013 [recensie opnieuw gepubliceerd in een blogbericht van 24 april 2015].
  • Huyck van Leeuwen, Verwaaide notities. Terhorst: Ser J.L. Prop, 2014 [recensie opnieuw gepubliceerd in een blogbericht van 24 april 2015]
| Zie verder Jan Paul Hinrichs, ‘Schoon & haaks, De Parelduiker 19 (2014), nr. 3, pp. 68-72.

dinsdag 10 juni 2014

Воспоминания о «сеньоре Валерио»

Ян Паул Хинрихс | ВОСПОМИНАНИЯ О «СЕНЬОРЕ ВАЛЕРИО»

Что наша жизнь? Лишь облаков паренье.
Что наша встреча? Мнимый их союз.
Нас разлучит короткое мгновенье,
Причуда бури, несогласье муз.

Валерий Перелешин
Valeri Perelesjin in Gouda, mei 1986
Валерий Перелешин в Гауде, май 1986 г.

Foto Copyright © Jan Paul Hinrichs
Прошло уже более двадцати лет с тех пор, как я видел его последний раз: больной, почти слепой калека, обложенный памперсами, он сидел в инвалидной коляске в аэропорту Схипхол в Амстердаме. Последний раз он возвращался из зарубежной поездки в свою страну — в Бразилию. И хотя некогда он жил в России и в Китае, нельзя с уверенностью сказать, что он много путешествовал. Десятилетиями он безвыездно жил в Бразилии, покинув ее лишь четыре раза. Один раз он посетил Соединенные Штаты Америки, еще раз — Францию. В конце жизни он дважды совершил путешествие в Нидерланды. Нашу страну он назвал в одном из в стихотворений «четвертой родиной»: «Трем родинам я честно послужил, — / Не станет ли Голландия четвертой?» Он был настроен весьма скептически — и закончил фразу вопросительным знаком.
    То, что связывает меня с Перелешиным, стало стопкой бумаги: переводы его стихотворений на нидерландский, русские издания его воспоминаний о Китае и его созданные в Китае стихи, каталог выставки в Лейдене, посвященной ему и его творчеству, каталог его Лейденского архива, фотографии, множество писем и статей на всех языках. Лейденский университет, помимо этого, хранит официальные документы, связавшие Перелешина и меня единой судьбой.
    Если начать размышлять, какими путями сошлись эти документы с самых разных сторон в единое целое, может показаться, что это произошло по некоему единому плану. На самом же деле лишь ряд случайных событий выстроился здесь в единое целое. Самые разные люди, никогда не имевшие дела друг с другом, благодаря Перелешину вступили в контакт друг с другом; это длилось долгое время, и связи между ними за долгое время не ослабели. Однако — случилось именно так, и теперь, более чем через тридцать лет после первого появления Перелешина в моей жизни, становится ясно, что всё было не случайно.

Моя «история с Перелешиным» началась ранним летом 1978 года. «Не забудь», — сказал профессор Карел ван хет Реве, когда отделился от компании в пабе Баррера на берегу канала в Лейдене, куда после лекций со студентами заходил выпить кампари, — «не звони мне вечером, если я смотрю боевик». Я тогда был студентом третьего курса славянских языков и считал, что половина десятого — время не позднее. Ван хет Реве, позвонив жене по телефону, раздобыл по имени и фамилии адрес русского, — этот адрес был у него в пабе под рукой, наготове. «Это Садовое кольцо, — пояснил он, — в центре Москвы, наверное, легко будет найти. Вы поблагодарите его за присланную книгу и поищете что-то стоящее для него взамен. Конечно, у этого человека нет ни одной голландской книги». Могу сознаться, что нашел в шкафу у родителей старые сборники П. К. Баутенса и Алберта Вервея, мне разрешили взять их с собой. Он одобрил это. «Удачи», — сказал профессор с невозмутимым видом, как он часто говорил, провожая студентов, которые собирались ехать на Восток.
    С двумя однокашниками, которые так же, как я, впервые были в Москве, всего через несколько дней я стоял в огромном дворе на Садовом кольце. Мы вошли; там громоздились дома казарменного вида по четыре-пять этажей высотой. Шел мягкий дождь. Кто-то выгуливал пуделя между жалкими деревьями, но все как-то сливалось воедино. Дверь на лестницу, по которой мы должны были подняться, висела на петлях. Окна пролетов были открыты. Нам пришлось подняться на четвертый этаж. После звонка в квартиру кто-то несколько недоверчиво выглянул из нее: «Здравствуйте! Кто там? Кто там?» Один из нас решился сказать по-голландски «Holland!», после чего повторил по-русски: «Голландия!» Дверь открылась, и молодой человек окинул нас ироническим взглядом, улыбаясь и как будто желая этим сказать, что он знал о нас, что он ожидал нашего визита.
    В первую очередь Евгений Витковский — а это был он — попросил, чтобы мы записали имена гостей — иначе говоря, наши — на бумаге. Он вынул из шкафа три книги и надписал каждый экземпляр; это была антология «Из современной поэзии Нидерландов», составленная им и вышедшая в Москве в 1977 году. Несомненно, это была та самая книга, которую он послал профессору ван хет Реве. «Человек не должен бы особенно бояться», сказал ван хет Реве о Витковском, — «в противном случае он не отправил бы книгу в Амстердам».
    Это были времена «холодной войны». Ван хет Реве, профессор славистики в университете Лейдена в Нидерландах, был известен как яростный борец с советским режимом и как человек, близко связанный с видными российскими диссидентами. Он был также одним из основателей Фонда Александра Герцена в Амстердаме, делал все для издания диссидентов на русском языке. Он был аккредитован в 1960-х годах как корреспондент газеты Het Parool в Москве, но времена изменились, и визу в Советский Союз в 1978 году, он, само собой, уже не мог получить. Вероятно, Витковский отправил книгу ему в Амстердам по собственной инициативе.
    Витковский, высокий длинноволосый шатен с заразительно блестящими глазами, быстро и без особой придирчивости подверг испытанию наши знания русского языка. Он особенно не заботился, могут ли гости понять все, о чем идет речь. Он беседовал с нами, стараясь извлечь пользу из разговора. Во всяком случае, мы понимали достаточно, чтобы произвести впечатление энтузиазма и знаний, касающихся голландской поэзии XVII века. Случись такой семинар в Нидерландах, могло оказаться, что речь идет о чем-то никому не известном.
Позже зашла речь о русской литературе. Мы сообщили с гордостью, что вместе с нашим профессором мы читали стихи поэта Иосифа Бродского, который за несколько лет до того эмигрировал на Запад и которого в Советском Союзе было запрещено публиковать. Против нашего ожидания, мы не получили комплимента. Зато мы услышали от Витковского панегирик поэзии Хеймана Дюлларта, поэта нашего Золотого Века.
    Когда тишина перешла в монолог, Витковский встал и вынес из другой комнаты синюю книгу в простой типографской обложке. Она была отпечатана в 1976 году во Франкфурте-на-Майне, это был сборник стихотворений под названием «Ариэль»; автор ее был обозначен как Валерий Перелешин. Кроме того, хозяин дома показал нам «Архив» — коробку с надписью «Архив Перелешина». Это имя ничего нам не говорило. С веселой, но и гордой улыбкой Витковский сказал, что Перелешин, который на протяжении многих десятилетий оставался русским поэтом в таком необычном городе как Рио-де-Жанейро, жил почти одной только корреспонденцией, что почти все стихи в этом сборнике посвящены ему, москвичу. Он и был на самом деле тот самый Ариэль. Мы сочли, что эта история необыкновенна, и пообещали без шума привлечь внимание нашего профессора к Перелешину.
В ходе визита, который продолжался часа полтора, в доме было все время приятно тихо, соседние дома отгораживали нас от шума улицы, и телефон не звонил. Один раз, перейдя на шепот в разговоре, Витковский указал на стены. Нет сомнения, он всегда помнил, что его могут прослушивать.
    В начале осени я поговорил с профессором ван хет Реве после семинара о Перелешине. Он не знал этого имени и занес его к себе в записную книжку. Но он не вернулся к этой теме.
    Осенью я послал по почте записку, где поблагодарил Витковского за прием и книгу. Я закончил свое письмо с необыкновенной любезностью, уверял его в том, что если ему нужны какие-то материалы из Нидерландов, он их получит. Месяц спустя я получил заказное письмо, оклеенное чудовищно большими марками, от Витковского. Таким было начало обмена письмами, который затеял Витковский из-за необходимости в его делах, касающейся целого ряда фотокопий. Он работал над антологией поэзии голландского Золотого Века, но библиографии указывали на множество материалов, которые отсутствовали в библиотеках Москвы или вовсе были недоступны. В то время в Москве было практически невозможно сделать фотокопии. В итоге я узнал множество имен поэтов — с просьбой по возможности выбрать что-то на мой вкус для поэтического перевода, и сделать копии. Я посылал то, что мог найти, заказными письмами в Москву. В свою очередь Витковский посылал мне русские книги.
    Я получил от Валерия Перелешина 15 мая 1979 года без предварительного уведомления из Рио-де-Жанейро «Ариэль», поэтический сборник, который ранее уже в Москве видел у Витковского. На книге стоял автограф специально для меня, написанный по старой, дореволюционной российской орфографии, с намеком на шекспировскую книгу сонетов: «Иоанну-Павлу (имя-то какое, оно стало папским!), другу Жени Витковского (Женя — “the onlie begetter” этих и множества других сонетов), с радостью посылаю свою странную, но лучшую из всех моих книгу.» Датировка и подпись отсутствовали, но отправитель указал свои координаты на обороте: «Мое имя и адрес: Sr. Valério F. Salatko-Petryshche, Rua Djalma Ulrich, 229, apto. 802, 22071 Rio de Janeiro, R.J., Brazil». Я сразу же поблагодарил отправителя за эту книгу, которую Перелешин послал мне явно по просьбе Витковского. В ответ на это я получил ответную благодарность, и письмо начиналось характерным обращением: «Дорогой друг Иоанн-Павел». Он продолжил эти слова следующими: «Ваше двойное имя теперь стало папским, причем папа Иоанн-Павел II — поляк, мой соотечественник. Я не католик, а Вам советую: станьте католиком! Это спасет Вас от протестансткой самоуверенности — и от пресловутого гуманизма, то есть бездуховного материализма, ставящего себе целью устроиться на земле удобно — и без Бога» (19.V.1979).
    После этой преамбулы Перелешин рассказал, что необходимо внести некоторые разъяснения в смысле его предыдущей жизни, а также и его общения с Витковским. Перелешин писал, что он после российской гражданской войны жил в Китае. Я знал российских эмигрантов в Париже, но о других, к сожалению, я узнал тогда впервые. В эти дни российская эмигрантская литература не считалась серьезной темой даже в западной славистике — там, где я проходил мою профессиональную подготовку. В Советском же Союзе, при том, что письменные контакты были почти невозможны, Витковский установил связь с Перелешиным в 1971 году, едва достигнув двадцати лет, и интенсивно занялся изучением русской литературной жизни в Китае. В контексте тех лет, полных политических репрессий, это был смелый шаг для молодого человека, к тому же студента: находясь в Москве, он предпринял поиск контактов с представителями старой эмиграции. Перелешин считал, что его почтовая встреча с Витковским — «чудо истории мировой литературы».
    Контакты Перелешина с Витковским оказали влияние и на других литераторов: «Через меня он связался и с другими поэтами и литературоведами Зарубежья. И мы все, русские поэты эмиграции, особенно ее первой волны (вскоре после 1918-го года), счастливы, что мы теперь «возвращаемся на родину своих предков». Женя делает для нас огромное дело. Теперь он и его друзья переписываются с десятком зарубежных поэтов и литературоведов, но первыми были Женя и я. Kак это прекрасно, что Вы видели «архив Перелешина». Думаю, что есть и другие архивы: Иваска, Моршена, Елагина, Чиннова». Перелешин видел себя едва ли не первопроходцем: тем, кто открыл дорогу для молодых литераторов Москвы к старым поэтам русской эмиграции, которые жили за пределами своей родины на протяжении десятилетий.
    Скромностью он не страдал. Он был целиком откровенен в своем одиночестве: «Боюсь, что Вас утомил. Извините. Пишите, когда захочется. Я здесь живу «под стеклянным колпаком»: письма — единственная отдушина. По почте я подружился с лучшими литературоведами, лучшими поэтами, по почте я нашел Женю».
    Приветствие в ответ на следующее мое письмо было совершенно необычным, что и показали слова Перелешина: «Не называйте меня «уважаемым»: это советский жаргон. Еще недавно я выбрасывал письма, начинавшиеся этим обращением, в мусорную корзину. Для Вас делаю исключение, как для человeка, еще только начавшего знакомство с русской (исключительно зарубежной, а не подсоветской) культуры. Больше ворчать не буду, но прошу называть меня «дорогим» или, если это Вам не нравится, то «многоуважаемым»» (4.VI.1979). В следующем письме Перелешин подчеркнул этот момент еще больше. Он решительно представил себя сторонником старой русской культуры: ««До революции обращение «уважаемый» было ироническим. И для нас, людей старой русской культуры, значит оно — меньше, чем уважаемый, то есть НЕуважаемый» (20.VI.1979).
Кем и чем чувствовал себя этот человек? Одинокий паяц, утешавшийся публикацией собственных стихов или сокровенный мастер, влюбленный в собственное творчество? Он был одним из пяти главных поэтов эмиграции, как сам он считал. Им возмущалась еврейская пресса эмиграции, которая — по его словам — незаслуженно превозносила поэзию Иосифа Бродского, — что возмущало его. Но он не мог не понимать, что география — расстояние до его местожительства, удаленность от Америки и Франции, работает против него.  
     После троекратного обмена письмами между Лейденом и Рио-де-Жанейро, мы потеряли связь друг с другом. От него приходили просьбы, которых я никоим образом не мог выполнить: заняться переводами разнообразных эмигрантских поэтов. Вскоре я на год был послан стажироваться в Болгарию, — и Перелешин, как и Витковский, казалось бы, навсегда исчезли с моего горизонта.

После окончания университета я на некоторое время оказался безработным. Не случись этого, я, возможно, не обратился бы к Перелешину, не прикоснулся бы к истории «Ариэля». Это было время, когда я превратил перевод российских и болгарских поэтов в свое кратковременное хобби. Творчество Перелешина не разочаровало меня. В этой поэзии, пронизанной как романтизмом, так и мрачностью холостяцкой жизни, я столкнулся с неизвестной мне ранее в стихии русского языка атмосферой. Ожесточенные страсть и интеллект сосуществовали здесь бок о бок, без напряжения. Весной 1982 года я написал Перелешину по его старому адресу и попросил разрешения опубликовать несколько переводов его стихотворений. Письмо возвратилось через несколько недель с печатью бразильской почты и пометкой, гласившей, что адресат выбыл в неизвестном направлении.
    Год спустя я получил письмо от Витковского, с которым все годы, после моего отъезда в Болгарию, у меня тоже не было контактов. Письмо пришло на мой старый студенческий адрес в Лейдене, где я некогда жил. Однако владелец дома добросовестно передал почту по адресу моих родителей в Гааге (и если бы он этого не сделал, вероятно, не было бы и всего этого продолжения!). Теперь я мог спросить у Витковского новый адрес Перелешина. Он тоже не мог назвать его точно, но он знал адрес его брата Виктора Салатко в Рио-де-Жанейро. По нему можно было попробовать отправить письмо. Вот так я с задержкой в год добрался до пожилого поэта. Перелешину было почти семьдесят, а мне — двадцать семь лет. Тем временем я подыскал временную работу в Лейденском университете и написал диссертацию, которая не имела ничего общего с русской поэзией. Только на досуге я мог заниматься этой темой.           
    Ответ Перелешина пришел из Дома для престарелых художников в Жакарепагуа, пригороде Рио-де-Жанейпро. Он был обрадован моему интересу к его творчеству и дал карт-бланш для перевода его произведений на голландский язык. Он писал, что его жизнь переменилась: мать его умерла в 1980 году, и с 4 февраля 1983 года, в зеленом Жакарепагуа, он живет в частном трехкомнатном домике. Он также писал о Умберто Маркесе Пассосе, своем бразильском друге, вместе с которым он переводил произведения русских поэтов на португальский язык, о других мужчинах, с которыми у него сложились близкие отношения. Перелешин умел во всех отношениях наслаждаться жизнью. Судьба его хранила. Дом престарелых в Жакарепагуа был в ней конечной точкой: «Уйти отсюда мне просто будет некуда: пути отступления отрезаны. Брат делает вид, что обижен моим уходом, но думаю (и Умберто со мною согласен), что в глубине души он чувствует себя легче без моего присутствия». (21.III.1983).
Как раз в то время студент из Лейдена побывал с братом в Москве и привез мне экземпляр антологии Витковского «Из поэзии Нидерландов XVII века», которая была опубликована в 1983 году в Ленинграде. Витковский писал, что книга была бы без меня «несравненно беднее». Выяснилось, что многие представленные в антологии стихи принесли книге куда большую пользу, чем я мог подозревать. Все, что я посылал в Москву, прибыло по адресу, работа дала плоды! Значит, отправляя пакеты, полные фотокопий, я не зря «бросал в море бутылки».

Была весна 1983 года. Именно тогда мы с моим сверстником по имени Пим ван Самбеек, — с ним мы в 1978 году посетили Витковского в Москве, — обзавелись серьезным хобби: мы основали собственное издательство «Фонарь» [«De Lantaarn»]. Книжки печатались на электрической пишущей машинке тиражом в 200-300 экземпляров. Для любительского предприятия они были весьма успешны, получив серьезные и всесторонние отзывы в национальной прессе. Максимальный успех выпал на нашу долю в 1982 году, когда трижды была переиздана моя брошюра с переводами стихотворений Владислава Ходасевича. Фотография разрушенного надгробия Ходасевича в Париже, сделанная мной, несколько раз позднее воспроизводилась в российских изданиях. Замечательно было то, что я открыл для себя имя Ходасевича, практически неизвестное на Западе среди славистов. Только много позже я понял, что в это же время тем же поэтом занимался и Витковский. Без всяких обсуждений совместных планов здесь наши интересы полностью совпали.
    Возобновив переписку с Перелешиным, я между делом упомянул, что в «De Lantaarn» изданы книжечки бразильских поэтов Мануэла Бандейры и Жоана Кабрала де Мело Нето. Я послал их ему и получил такой ответ: «Ну, вот и я размечтался: как было бы приятно увидеть такую же (по ее внешнему виду) книжечку с переводами избранных стихотворений Валерия Перелешина!» (21.III.1983). Старые книги Перелешина выпускались в Китае тиражами не более двух сотен экземпляров. Он обнаружил, что перепечатать их ему будет не в тягость: «Сделаю это охотно, даже с великим удовольствием» (28.III.1983). Старый поэт оказался полон жизни и энтузиазма. Именно тогда вместе с Умберто он был занят переводом тридцати пяти написанных по-английски сонетов Фернандо Пессоа — на португальский. Но на русском, на его родном языке, в Рио-де-Жанейро ему практически не с кем было гововорить: его мать умерла, дом своего брата он покинул. Поэтому столь важны были для него корреспонденты, с которыми он мог общаться по-русски.
Перелешин стал мне писать два раза в неделю, и я столкнулся с проблемой: не будут ли мои ответы отставать от темпов переписки. Он переписывал вручную по старой орфографии тексты, уже отпечатанные на пишущей машинке, с использованием орфографии новой. Хотя у меня был выбор для перевода из числа его стихотворений, я уже не успевал прочитать всё, что он перепечатывал для меня. Тем не менее он делал намеки на то, каким хотел бы видеть буклет своих стихов. Перелешин переживал, что наш письменный контакт терял темпы, и даже гадал на картах: все ли письма пришли, не случилось ли еще чего-нибудь: «Очень ждал Ваших писем, но не получал ничего. Сегодня даже загадывал по картам: всё ли благополучно? Пасьянс не сошелся, но затем я вытянул наугад одну карту: оказалась пятерка бубен. Это значит: всё в порядке» (10.V.1983).
    Перелешин, кроме того, предложил еще одну идею: он хотел продать библиотеке Лейденского университета свое собрание редких книг и журналов,  хранившихся у него. Он начал с составления списка книг, которые предлагал для продажи. Вскоре впервые зашла речь и о его собственном литературном архиве: он отбирал из него материалы для меня, надеясь, очевидно, что Университет приобретет их, предложив достойную цену.
Несколькими неделями позже он писал: «Просто не верится, что наши Gedichten уже в наборе. От радости голова могла бы пойти кругом» (20.VIII.1983). Для Перелешина эта публикация голландских переводов была важна, она открывала для него, как он написал, «путь к международной известности» (10.IX.1983). Внове для него было и то, что это издание происходило не по его собственной инициативе: до этого все книги, которые были опубликованы им или под его именем, оплачивались его матерью, принимавшей на себя типографские расходы. По сути дела, у него никогда не было подлинного издателя.
    Книжечка Gedichten («Стихотворения», нид.) возымела неожиданный побочный эффект: Перелешин вдруг начал по частям отправку своего архива в Лейден. Он начал с писателей, которых больше не было в живых. Так что я внезапно стал получать на свой домашний адрес письма известных эмигрантских авторов: таких, как Георгий Адамович, Антонин Ладинский, Владимир Вейдле и Дмитрий Кленовский. Предполагалось, что эти письма поступят в библиотеку Университета Лейдена, хотя пересылка их и не шла напрямую. Поэт предполагал, что там по-прежнему зарабатывают деньги. Однажды, предполагал он, настанет время в Лейдене, и все, что лежит у меня, попадет туда: «Да будет навеки благословен день и час Вашей встречи со мною... в Москве у Жени Витковского» (3.X.1983). Но он хотел бы постепенно отправлять документы, сопровождая их своими комментариями. Я мог связаться с библиотекой Лейденского университета. Она была готова принять бумаги Перелешина в качестве подарка и взамен купить у него книги за разумную сумму. Голландский вице-консул в Рио-де-Жанейро по просьбе самой библиотеки согласился разделить материалы на десятки больших пакетов дипломатической почты, отправляемой в Нидерланды.
    Таким образом более сотни писем Витковского — с которого началась вся эта эпопея — были переданы в наш архив. Здесь хранится также множество писем от Глеба Струве (свыше 700) и Юрия Иваска (около 600): двух профессоров из США, которые для Перелешина, вероятно, были главными корреспондентами. Перелешин также направил нам письма таких поэтов, как Николай Моршен и Иван Елагин, с которыми мне и самому довелось переписываться. Кроме писем, он прислал в Лейден фотографии, газетные вырезки и материалы, собранные его матерью. Она была журналисткой и сопровождала сына в их путешествии из Китая через Гонконг в Бразилию (ноябрь 1952 — январь 1953).
    Перелешин считал, что его архив не будет востребован бразильскими учреждениями, причем именно потому, что он не видит причин для возникновения к нему в Бразилии хоть какого-то интереса: «Мой друг Умберто требует, чтобы я передал свой архив «кому-либо в Бразилии» (ведь я живу здесь уже три десятка лет). На это возражаю: никакого интереса к моей литературной работе никто в Бразилии не проявил; архив мой, попав в подвал или сарай при одном из университетов, скоро был бы съеден крысами, гигантскими тараканами «баратами» и молью... Было бы это страшно «патриотично», но, увы, совершенно напрасно. В Лейдене издана брошюрка о моем недостоинстве уже дважды, мои стихи читались по радио...» (2.VIII.1985).
    В январе 1986 года Перелешин впервые упомянул о своем новом проекте: публикации его писем к матери. Такое издание было принципиальным новшеством, и Перелешин посчитал необходимым описать тип будущей книги: «Постепенно готовлю для Вас еще один сюрприз: переписываю мои письма к матери, начиная с детских 1926-го года. Сейчас заканчиваю переписку и комментирование писем 1936-го года из Дайрена. Дальше будет опять долгий перерыв: до 1939-го года, когда я переехал в Пекин и писал оттуда маме почти ежедневно. Там настоящая жизнь: это ведь не литературное произведение, а домашние письма сына к матери, очень откровенные, богатые подробностями. Перечитываю (дошел до двенадцатого письма) эти страницы и сам себе удивляюсь: сколько там жемчужных зерен! Вы получите оригиналы всех уцелевших писем и первую машинописную копию с комментариями. Сколько всего писем, не знаю (считать не хочется), но в них отражена вся моя жизнь того периода. Знаю, что будете довольны» (17.I.1986).
    В то же время Перелешина осенила идея слетать в Нидерланды, чтобы лично познакомиться со мной. Кроме того, он собирался предпринять поездку во Францию. Видимо, у него были деньги, чтобы заплатить за это. Но этот вопрос я попытался уладить: он не знал, что Лейденский университет намерен пригласить его. Таким образом, его билет на самолет и двухнедельное пребывание в Голландии оплатил Лейден. Поэтому он смог прибыть в нашу страну, и поэтому Перелешин появился здесь в мае 1986 года за счет средств университета Нидерландов: предполагались два его выступления и открытие выставки, которая была посвящена его архиву.
    Перелешин появился в аэропорту, в ожидании багажа опираясь на руку стюардессы. Он тихо курил сигареты, ожидая чемодана: яркая трезвость ума тех, кто в жизни много раз сменял место жительства, однако не так уж много путешествовал между континентами. Таков он был: похожий на веретено, искривленный человек, с длинным, сильно морщинистым лицом, в очках, матовое стекло которых невольно увеличивало его глаза. Перелешин заговорил с моей женой и элегантно поцеловал ей руку; в разговорах он был непрерывным источником разнообразных тем. Вскоре мы узнали, что он хромает. Он по-прежнему был полон энергии, хотя лестницы Международного Центра на Канале Рапенбюрх, где ему отвели комнату, оказались слишком крутыми для него.
    Поведение Перелешина был дружественно, вежливо и лаконично. Он курил много, но почти не пил. Иной раз он натыкался на предметы, теряя равновесие, и выбрасывал руки вперед, ища опору. Не совсем ясно, насколько слеп он был. Перелешин не носил ни зонтика, ни плаща. Я отдал ему свой плащ, потому что он довольно скоро стал мерзнуть: по бразильским меркам погода стояла холодная.
    На следующий день после его прилета было организовано интервью с ним, которое провела журналистка и славистка Лаура Старинк в NRC Handelsblad, наиболее известной нидерландской ежедневной газете. Он высоко оценил организованную ему встречу, что следует из текста, появившегося несколько дней спустя в газете: «Китай оказался лишь одной из обсуждавшихся Валерием Перелешиным тем, которых мы коснулись во время нашего разговора. Он был очень счастлив также поговорить о Бразилии, о гостеприимных хозяевах и о нидерландском издании его стихотворений. Он не проявлял никаких следов усталости после длительного перелета из Рио-де-Жанейро. Свою речь он нередко прерывал по-молодому ярко звучащим смехом». Несмотря на плохое зрение и глухоту (сам он называл себя «обугленным поленом»), казалось, что в Лейдене он чувствует себя очень уверенно. Никогда ранее он не видел ни в какой газете столь обширной статьи, которая была бы ему посвящена. На тех же страницах размещены его очень удачные фотографии, и теперь в Лейдене люди иной раз узнавали его на улице.
    Я ожидал, что Перелешин будет в общении гораздо более циничным. Дружелюбный Перелешин, которого мы видели, отнюдь не напоминал того Перелешина, образ которого можно было вывести из строк его писем. Пребывая в бразильской изоляции, он был совсем иным, и пишущая машинка делала его куда более горестным; мелочи перерастали для него в нечто несоответветствующее по масштабам.
    Он был на открытии выставки Поэт с тремя родинами в библиотеке Университета, на которой был представлен материал из его архивов. В университете он прочел две лекции по литературной жизни в Харбине и Шанхае и об Арсении Несмелове. Он был гостем во многих местах, общаясь даже с людьми, дома у которых я сам никогда не был. Он наведался в национальный музей в Лейдене, — это был первый музей, который он посетил в жизни: он загипнотизированно смотрел на мумии и статуи. Моя жена и я позже побывали с ним в Гааге, Гауде и Маастрихте. De Lantaarn выступил с новым изданием его стихов, которые благодаря статье, в NRC Handelsblad пришлось снова переиздать. По случаю празднования очередного чтения в издательстве в Маастрихте имело место также библиофильское издание стихотворения в Gerards & Schreurs «Три родины» в сорока экземплярах. Когда после этого управление библиотекой дало в его честь обед в шикарном ресторане De Beukenhof в Угстгеесте в предместье Лейдена, он сказал, не без насмешки над самим собой: «Я начинаю учиться вести себя как знаменитость».
    В моей рабочей комнате в университете он внес исправления в текст своих мемуаров «Два полустанка». Теперь я увидел собственными глазами, как дисциплинированно он работал. Он не останавливался прежде, чем текст был окончательно готов к печати. В это время бесполезно было предлагать ему чашку кофе. «Так привык работать Перелешин», — сказал он со счастливой улыбкой.
    Перелешин воспринял свое голландское путешествие как триумф. Он никогда не испытывал такой вещи — и больше никогда ничего подобного не увидел. Для многих могло показаться странным такое внимание, проявленное к Перелешину, ибо в Бразилии никто не знал его. Но он сам хорошо понимал, что он — русский поэт, и что известность в конечном счете принесут ему не переводы на голландский язык в Нидерландах, и не исследования славистов: его признает сама Россия.
Через две недели мы посадили Перелешина на самолет, улетавший в Париж. Толпа вокруг него было всегда была настолько велика, что говорить с ним я мог лишь изредка. Он всегда отзывался с большим теплом об этих лейденских неделях, и писал: «Основательный отрезок моего старого сердца остался в королевстве Нидерландском» (2.VIII.1988).
    Вскоре стало ясно, что Перелешин, благодаря поездке в Нидерланды, обрел некий новый импульс литературной карьеры. Его последняя книга, Ариэль, к тому времени была издана уже более десяти лет тому назад. В 1987 году были опубликованы в Амстердаме его мемуары, «Два полустанка», в рукопись которых он вносил исправления непосредственно во время визита в Лейден. Я оплатил это издание и отправил по его просьбе примерно сорок экземпляров разным лицам во всем мире, от Австралии до Парагвая. Я получил много ответов, включая один из Австралии, в котором Михаил Волин угрожал мне через адвоката судебным процессом в связи с комментариями, которые сделал Перелешин о нем. В том же году в Париже был издан поэтический сборник Перелешина «Три родины». В дополнение к этому в Издательский доме в Холиоке, штат Массачусетс, Перелешин заказал издание еще двух поэтических книг. Видимо, он располагал некоторыми средствами для этого, — как и до сих пор, в умеренных пределах.
Темы наших контактов вращались в это время в основном вокруг практических дел, и прежде всего его архива. Перелешин рассказывал в письмах также о своей повседневной жизни, в которой присутствали страсть к мужчинам, почта, обмен денег, ведущую же роль играли проблемы с книгоизданием. Он постоянно возвращался к своему архиву: «Архив — весь целиком, без исключений, предназначается Лейденскому университету [...]. Мой наследник по завещанию — Умберто — потвердил на днях, что весь мой архив поможет переправить в Лейден» (3.XI.1987). Он регулярно планировал новое объявление о своем завещании. Он то ссорился с Умберто, то говорил, что тот будет его наследником. Несколько раз он заявлял, что договорился с нотариусом, но так этого дела и не окончил: «Мне всё еще не удается сделать новое завещание. Мой прежний нотариус почему-то крайне занят» (12.VIII.1988).
    Перелешин писал мне о своей скуке, зачастую происходившей от того, что почта не приносила писем. Перелешин писал мне часто. Однажды он написал такое: «Как Вы знаете, я буквально живу письмами» (28.V.1985). В Бразильском доме престарелых, где он жил, с тоскою старости наблюдая смену времен года,  даже его скука оснащалась неукротимой трудовой этикой: «В пятницу я очень скучал: ждал писем хотя бы из Занзибара или с Огненной Земли. Убил время работой над переводом одного эпизода из «Сатирикона» Петрония (эпизода, который в «целомудренных» изданиях пропускается, хотя он не «хуже», чем многие другие страницы, на которых рассказывается о приключениях героев с женщинами) с латыни на английский язык, а затем и на португальский. Сегодня снял несколько ксерокопий и раздаю их всем, кто заслуживает. Даже одной женщине, хозяйке писчебумажного магазина поблизости, подарил один экземплярчик...» (11.XII.1987).
    Перелешин всегда спешил на почту: «Сегодня суббота, надо было спешить, ибо в понедельник — день работника торговли, и всё будет мертво. Таких дней у нас хоть пруд пруди: на этой неделе был День Ребенка, на другой день — День Куклы, бывает и День Матери, и День Папаши, и День Влюбленных, и День Уборщика, и День Жулика (празднование которого — всеобщее)» (17.X.1987).
    Лучшими чертами Перелешина были его энтузиазм и безумная трудовая этика. Мне приходилось быть осторожным, прежде чем просить его о чем-то, ибо следовало помнить, что из простого вопроса он был способен воздвигнуть проект, отнимавший недели. После того, как я занялся собиранием русских стихотворений о Венеции, надеясь собрать их вместе и написать работу на эту тему, он принялся пересматривать буквально весь свой книжный шкаф на предмет изыскания в нем чего-либо о Венеции. После работы поступали доклады: неделю за неделей я получал сообщения о том, что он прочитал и о том, что он нашел, — однако и о том, что ни в каких книгах им ничего не найдено. Многие стихотворения, найденные Перелешиным, я отметил в монографии, посвященной этой теме, которую я опубликовал в Мюнхене в 1997 году. Перелешин был уже давно мертв, но все же я был очень рад, что смог поблагодарить его за помощь во введении к книге.

В 1988 году, в Нидерландах, я сблизился с Антони Крёнером, состоятельным человеком из Гааги, который хотел бы потратить кое-какие деньги на издание русских книг. Он делал это из любви к России, из интереса к ней, никак не ради заработка. Он просил меня стать редактором основанной им серии. Издатель жил в доме возле дорогого теннисного парка, владельцем которого он был, как я понял. Он был достойный человек, говоривший на хорошем и благородном русском языке, но плохо представлял, как книга делается и переплетается технически, и как книгу потом еще и продать. В итоге в издательстве Крёнера «Лёксенхофф» были опубликованы шесть книг, среди которых — собрания произведений парижских эмигрантов Юрия Мандельштама и Анны Присмановой, а также первое книжное издание романа Гайто Газданова «Полет». Тяжелые, переплетенные в картон и обтянутые льняным бордовым материалом книги издательства «Лёксенхофф» привлекли внимание и получили хорошие отзывы, они были замечены специалистами по славистике, ответственными за комплектовку университетских библиотек во всем мире, но оказались настолько дороги, что почти никто из частных покупателей не решился их приобрести.
    В «Лёксенхоффе» возник и такой план: собрать под один переплет стихотворения, созданные Перелешиным в Китае: Русский поэт в гостях у Китая 1920-1952; это было проставлено на титульном листе, название Перелешин сам выбрал для этой книги, составленной из того, что было создано им в основном в Харбине и издано небольшими сборниками, тиражом примерно в 200 экземплярах каждый, и которые уже почти нельзя было найти в библиотеках.
    В это время Перелешину стала приходить в голову мысль о том, чтобы вернуться. Он написал, что хочет обратиться в Советское консульство в Рио-де-Жанейро с заявлением о том, что хочет умереть на своей родине и с радостью принял бы помощь. Однако, по всей вероятности, до консульства он так и не добрался: «До советского консульства я так и не добрался: выбрал неприемный день и приемный час. И больше идти туда не собираюсь. Временные поездки (такие, как в Роттердам и Лейден) остаются в программе, а для такого шага, как «возвращение на родину», я попросту слишком стар. Первая же зима под Москвой меня прикончит. Тридцать пять лет бразильсского зноя — и вдруг прыжок в ледовитое море. Никуда я не двинусь — разве только на кладбище, когда время придет» (27.I.1989). И окончательно давал понять: «Если бы Вы устроили мне переезд в Голландию, я не стал бы и думать о Москве» (7.I.1989).
    Ранее он говорил о планах поехать в Австралию и во Францию. Все эти уведомления об изменениях завещания и любых путешествиях преследовали одну цель: он взывал к моим чувствам, чтобы заставить сделать что-либо в его пользу. Я не мог предоставить Перелешину постоянное проживание в Нидерландах. Но он был приглашен по моему предложению для участия в фестивале в Роттердамском интернациональном фестивале поэзии в июне 1989 года, ибо дополнял собой картину русской поэзии. Были также приглашены Иосиф Бродский, Александр Кушнер, Евгений Рейн, Геннадий Айги и Белла Ахмадулина.
    За несколько месяцев до своего прилета на Поэтический фестиваль Перелешин дал интервью голландскому журналисту Роланду Вонку. Он написал мне об этом: «Позавчера неожиданно пришел ко мне голландский журналист Роланд Вонк от роттердамской газеты «Свободный народ». Взял краткое интервью, но просмотрел в моем архиве всё, что Вы написали. И сделал выписки. Снова придет он в понедельник 13-го — чтобы сделать с меня снимок» (10.II.1989). За несколько дней до выступления Перелешина на фестивале появилось интервью в газете Het Vrije Volk, и потом, в сокращенном виде, во многих региональных газетах. Статья впервые описывала Улицу Приюта Художников, улицу, где жил Перелешин в своем домике для престарелых, как «богатую деревьями, красивую и очень чистую по бразильским понятиям». Описывался сделанный из кованого железа забор, за которым располагалась администрация: «Там висит указатель с ветхой дощечкой. Перелешин, как сообщает дежурный, дома. До большого здания рядом с общественной телефонной подстанцией — несколько шагов, а дальше — корпус 5. Перелешин живет в маленьком домике с синей гофрированной кровлей, и, по голландским стандартам, это скорей коттедж, чем дом в поселке для престарелых. Трижды молоточком я постучал в открытую дверь. Сам поэт явно не готовился к приему корреспондента. Осторожный взгляд внутрь выдает простой, беспорядочный интерьер. Распахнутый дорожный чемодан, стол завален желтыми свернутыми бумагами, ряды покосившихся книг на искривленных навесных полках. Постер на стене с портретом Перелешина: это с выставки, посвященной ему в 1986 году в библиотеке Лейденского университета».
Затем нечто происходит: где-то в коттедже к жизни пробуждается туалет. Еще раз стучу. Ничего. Но стучать дольше уже неловко. И вот человек приходит из глубины жилища в комнату. Немного кривое, загорелое до бурого цвета лицо с очками, в которых одно стекло кажется матовым. Он идет, не подавая виду, что слышал меня. Затем неожиданно видит мою тень. Он приближается, обращает на меня свой «хороший», зрячий глаз, смотрит на мое лицо с расстояния дюймов в десять и говорит на португальском языке: «Я знаю вас?»
     Перелешин, видимо, был очень рад визиту голландского журналиста, статья которого оказалась одним из очень немногих всеобъемлющих описаний его окружения, в котором он пребывал сейчас в Жакарепагуа. Здесь обрисована атмосфера жизни почти слепого человека, страдающего от запрета курения, — врач поставил ему жесткий ультиматум, — и лишь с большим трудом ему удалось отыскать документы, которые требовались интервьюеру. Между тем по крыше хлещет проливной дождь: «Температура и влажность в коттедже душит и давит, как это всегда бывает во время летней бури. Между ударами грома то и дело сверкают небольшие молнии. Издалека звенят голоса детей, занятых игрой даже во время дождя». На вопрос — собирается ли он искать способ вернуться в Россию, поэт ответил, что первая же зима будет стоить ему жизни: «Я на протяжении тридцати пяти лет живу в Бразилии, я старый человек, и холодная Москва теперь не для меня».
Но поэт очень хорошо знал, что в конечном итоге он не должен ждать интереса к своей персоне от иностранцев: «Да, я привык учитывать внимание, проявляемое к поэзии русских беженцев, преимущественно в кругах профессоров-славистов и переводчиков, но только люди, которые живут в Москве, способны дать мне своего рода бессмертие. Конечно, я ценю интересы, проявлемые, к примеру, с бразильской, с американской, с голландской стороны, но эти читатели не могут определить моё отдаленное будущее. Если мы говорим о двух или трех поколениях, начиная от нынешнего, то мне следует стремиться привлечь внимание тех моих читателей, которые будут жить там, в Москве».
    Журналист хотел узнать, откуда берутся у Перелешина доходы. Зашла речь о том, как могут стихи приносить деньги, но поэт сказал: «У меня есть три пенсии. В Бразилии очень маленькие пенсии, инфляцией и экономическими планами правительства сейчас, пожалуй, превращенные лишь в несколько сентаво. Кроме того, я получаю деньги от литературного фонда из Нью-Йорка. И есть американский миллионер, который поддерживает меня. Я учился в школе его жены в Харбине, а здесь, в Бразилии, я однажды получил письмо от нее, в котором она сказала, что я лучший русский поэт, но что музы редко кормят тех, кто о них заботится. С этого времени я ежемесячно получаю деньги».
В доме престарелых он завел несколько дружб. Перелешин отметил: «У меня есть друг, с которым я обмениваюсь марками. Но, видимо, придется отказаться от этого из-за моей слепоты. В действительности же здешнее большинство — женщины. В очень многих из них все еще преобладают земные инстинкты. Две даже пытались соблазнить меня, но, конечно, у них ничего не вышло».

Моя встреча с Перелешиным состоялась в аэропорте Схипхол утром 14 июня 1989 года. Сын директора фестиваля доставил нас в отель Centraal в Роттердаме. Еще не добравшись до своей комнаты, он уже начал, несмотря на преклонный возраст и проделанный утомительный путь, сразу же исправлять опечатки в книге Русский поэт в гостях у Китая 1920-1952. Слово, его слово, заставляло его забыть всё остальное.
У меня не было в то время возможности постоянно приезжать в Роттердам, не мог я быть там даже в вечер  прибытия Перелешина в Нидерланды: у меня родилась младшая дочь. Когда я появился через два дня в отеле, то обнаружил, что выходящая в холл дверь Перелешина стоит открытой. Он лежал и спал на кровати, не снимая одежды. Его постель была испачкана, пол был завален мусором, все было в беспорядке, повсюду стоял невероятный запах нечистот. Менеджер отеля попросил меня заступиться: человек не мог оставаться в отеле в таком виде. Накануне его напоили, как и прочих русских поэтов, — среди которых был Евгений Рейн, — и он не смог сопротивляться. Теперь всё с ним было не так: он был глух, слеп, у него нестерпимо болели ноги, его мучила тесная городская обувь, ибо он привык к сандалиям или тапочкам у себя дома, — к тому же он страдал недержанием, и его штаны нужно было менять через каждые несколько часов. Директор Фестиваля временно договорился с помощью Роттердамского муниципалитета, чтобы для него выделили комнату в доме престарелых.
    На следующий день Перелешин внезапно появился в фойе театра Де Дулен в новой синей рубашке, в легких летних брюках и великолепных черных лакированных ботинках. Казалось, что он переродился. Очень яркий, видный издалека, он стоял, опираясь на палку. Я представил его поэту Александру Кушнеру. Он беседовал и с другими российскими участниками, среди которых была поэтесса Белла Ахмадулина. Он вел себя не высокомерно и не старался выделиться. Голландская поэтесса, которая также была медсестрой, сменяла каждые три часа его памперсы. Новую одежду он получил в доме престарелых, и мешок с запасной одеждой прибыл вместе с ним. Водитель сообщил, что Перелешин был очень популярен среди пансинеров дома престарелых, он повторял, что медсестры там — истинные ангелы. Мне вспомнилось, как в 1986 году он жил в международном центре в Лейдене, где экономка была совершенно очарована им, называвшим ее Дона Ада.
    Двумя днями позже было его выступление. «Пожилой русский произвел фурор в поэзии интимными темами», озаглавила статью газета Trouw в обзоре, где мы читаем: «Любопытно было это видеть: на подиуме появляется полуслепой старик, который опирается на палку и читает нам вслух свои весьма интимные поэтические произведения». De Haagsche Courant блеснула заголовком: «Кристально чистая поэзия старого русского беженца»; газета так оценила это выступление: «Главным событием вечера оказалось нечто, после чего трудно было продолжать разговор: именно его стихи оказались такими. [...] Поэта почти пришлось почти уговорить встать в его инвалидной коляске за кафедру. И там он стоял, руина человека, но все еще с очень чистой головой. Три родины — и все больше тоски по дому. Все время он держал руку поднятой, держа в ней трость во время своего увлекательного чтения. Это было почти символом его поэтического труда. Он все время был в движении: перемещался по сцене, ковылял по ней. Классичная, простая поэзия, высокого уровня, остается уделом Перелешина. Не удивительно, что этот поэт стал в Нидерландах объектом неизвестного, но страстно исповедующего его культа.
   В театре De Doelen Перелешина неудобно было выставлять на всеобщее обозрение в инвалидном кресле. Несколько раз он стоял всего в нескольких метрах от Нобелевского лауреата Иосифа Бродского. Поэты не были знакомы. Намерение познакомиться должно было исходить от Бродского: он должен был понимать, что Перелешин ничего не видит. Бродский, увидев Перелешина, хорошо понял, кто был этот старый человек с бантом, и странно и нервно ходил вокруг него. Но Бродский не заинтересовал Перелешина: я ни разу не слышал, что он спрашивал о присутствии Бродского.
После окончания и утверждения его кандидатуры у Перелешина состоялся разговор с Элко Бринкманом, в десять минут длиной: в ту ночь голландский министр культуры посетил фестиваль. Позднее в тот же день с поэтом  провело беседу голландское телевидение; он открыл полотно, растянутое роттердамскими мусоровозами (!): на нем выстраивалась строка из его стихотворения «Поэт» (1944), c голландским переводом и русским текстом: «Нет пощады поэтам». Эмоции и сочувствие, казалось, повсеместно были обращены к Перелешину, но внимание других русских поэтов, с момента, когда Бродский появился в Роттердаме, не было больше приковано к нему.
    За день до его отъезда я смог провести с ним еще целый день в доме престарелых. Мы запланировали на будушее, после его смерти, что он даст разрешение опубликовать выборку из более двухсот двадцати писем ко мне, и условились о названии: «Письма из Жакарепагуа». Он оставил автографы во на всех неподписанных книгах, которые имелись у меня и касались его, и еще он записал стихотворение «Три родины» полным текстом на плакате с Лейденской выставки «Поэт с тремя родинами» от 1986 года. Я хотел, чтобы поэт выступил и на телевидении; но он, видимо, решил отказаться от этого. Он сидел на телестудии из вежливости. Когда он уехал, я подумал: какая жалость, что нельзя сделать так, чтобы богатые Нидерланды приютили у себя старого русского поэта. Неужели нельзя было дать ему приют в доме для престарелых вместо какой-нибудь дряхлой тетки из роттердамских трущоб?
Он снова был в аэропорту Схипхол, выставленный на всеобщее обозрение в инвалидном кресле. Учетчица багажа аэрокомпании скептически оценила его внешний вид. Дама-блондинка решительно сказала, что аэрокомпания должна сделать запрос разрешения у медицинской службы. Но в этот момент подошла бразильская стюардесса, ответственная за полет, которая допустила его к  рейсу. Она сказала, что это очень хороший человек, с которым не будет сложностей, и взяла его под свое наблюдение. Затем пришел момент прощания: он взял мои руки и долго не отпускал их. Было ясно, что он предпочел бы не улетать. Фотографии, которые тогда были сделаны, позже оказались испорчены.
    Перелешин беспокоился насчет своего прибытия в Рио-де-Жанейро. Там должно было быть поздно, а в свой дом он попасть не сможет; ворота закрывали в семь часов и выпускали бегать вокруг дома злых собак. Он надеялся уведомить администратора из аэропорта. В противном случае ему пришлось бы ночевать в отеле. Дом престарелых снабдил его целым чемоданом белья, рубашек и свитеров.
    Однако в Рио-де-Жанейро у него был брат, которого он редко видел, но который мог появиться, когда возникала необходимость реальной помощи. Три года назад у него был друг Умберто, на которого тоже можно было рассчитывать, но он давно исчез из поля зрения. Перед его отъездом Перелешин сказал журналисту из Het Vrije Volk: «После смерти моей матери, в 1980 году, год я прожил с моим братом в Рио-де-Жанейро. Мой брат, я говорю вам, это лицемер и пьяница. Грубый человек. С подобным никто из вас не смог бы жить».
    Вскоре после возвращения Перелешин внезапно назначил себе нового наследника: это был юрист Александр Кириллов, сын русских, который ранее знал Перелешина в Китае. В очередном письме Перелешин сделал несколько весьма ядовитых замечаний о Фестивале, куда был приглашена совершенно неверная группа поэтов. Почему не пригласили Евгения Витковского? Он казался физически плох, и его состояние быстро ухудшалось.
    В августе 1989 года в Гааге, в издательстве «Лёксенхофф» дошла очередь до публикации книги Русский поэт в гостях у Китая 1920-1952, коллекции стихотворений Перелешина, написанных в Китае. Как я понял, это последняя книга, которая была отпечатана в столетней лейденской типографии Брилл. Далее книги заказывались в других местах.
   Перелешину поездка в Роттердам дала понять, что он на самом деле больше не может путешествовать, но именно в это время он стал вновь думать о поездке в Россию, где теперь в журналах, таких как Новый мир, Литературная Армения, Огонек и Литературная учеба его работы стали публиковаться. Но он понимал, как тяжело было бы такое путешествие для него: «Иногда мне кажется, что никуда лететь не следует — из-за возраста (76) и телесной слабости. Но, с другой стороны, именно сейчас лучшее время для посещения первой родины» (6.IX.1989). После этого он уже не возвращался к идее такого путешествия.
Сеньор Валерио, как называли его старики в поселке для престарелых, почувствовал истинный триумф, когда получил первый экземпляр книги Русский поэт в гостях у Китая 1920-1952. В день ее получения он отослал мне наиболее ценные книги из своего собрания: книги с расписанным на них тройным посвящением, которые ему подарил крупнейший поэт русского Китая и Маньчжурии Арсений Несмелов. Ранее он писал мне: «Как Вам известно, на первых трех книгах сделан общий автограф, а на трех последних — отдельные надписи на каждой» (16.VI.1989). По его словам, антикварные книжные магазины и коллекционеры на протяжении многих лет интересовались этими уникальными экземплярами. «Чтобы отодвинуть предпринимателей и пиратов на должное расстояние, я определил цену уникального комплекта харбинских изданий Несмелова в двенадцать тысяч долларов» (23.IX.1988).
   Следующий день полностью пригасил восторги Перелешина. Он нашел несколько опечаток, хотя он признал, что обнаружил в почти одновременно опубликованном издании «Поэмы без предмета» под редакцией Симона Карлинского значительно больше ошибок: «Я выписал все опечатки, искажения и пропуски, и они заняли три с лишним страницы» (30.IX.1989). Заодно он обвинил  «Лёксенхофф» в грубом капитализме, потому что издатель не отправляет шестьдесяти пяти лицам, которых он назвал, бесплатные экземпляры. Но это были издательские расходы, а что эти расходы никогда не окупаются, он не думал. Он, очевидно, предполагал, что тираж книги является его собственностью и что он может им свободно распоряжаться. Но он забыл, что до этого все его книги, — за исключением мемуаров, которые оплатил я, — он финансировал сам, теперь же выплаты произвел издатель, и не всё можно раздавать бесплатно.
    Потом обрушилось долгое молчание. Только через два месяца пришло письмо, вместо прежнего приветствия «Дорогой» оно начиналось — «Многоуважаемый г. Хинрихс», а далее следовало ворчание на все и вся. Месяц спустя я получил письмо почти нечитаемым почерком и прожженное сигаретами. Перелешин вновь бесконечно жаловался, и основные жалобы были снова на то, что он от Издательского дома «Лёксенхофф» получил слишком мало экземпляров книги. Он также вдруг стал требовать вернуть ему документы, ранее переданные в дар Лейденской библиотеке. Намного позже я понял, что одновременно в письмах, адресованных Витковскому и другим, он обвиняет меня в краже золотого креста. Он сочинил стихотворение об этой краже, но оно было отвергнуто журналами, в которые он его предложил. Я никогда не видел этот золотой крест и только услышал почти через двадцать лет об этой истории. Однако у меня крест оказался как личный подарок. Этот крест виден на фотографии Перелешина, еще бывшего монахом в Китае. И крест этот был простым нагрудным металлическим крестом.
Много месяцев я не имел контактов с Перелешиным. В 1990 году в Лейдене была издана моя книга «Изгнанные музы»; она содержит 15 эссе об изгнанных музах писателей русской эмиграции. Большая глава была посвящена Перелешину. Я послал ему экземпляр. Он написал мне дважды, как рад он был этой книге. Так на довольно дружественной ноте закончилась наша переписка. Его последнее письмо, начинающееся с обращения: «Дорогой Иоанн-Павел», было от 19 июня 1990 года. С тех пор я больше не писал ему. Я не слышал ничего больше о нем. Из Москвы несколько раз доходили слухи, что он умер, но они не подтверждались. В августе 1992 года Витковский написал, что он слышал, будто кто-то встретился с братом Перелешина в Америке. Брат сказал, что поэт жив, но что он больше никого не узнает. Далее следы терялись.

Это было осенью 1992 года. Известный и теперь синолог прибыла тогда из России, из Санкт-Петербурга в Лейденский университет. Я подошел к ней в зале библиотеки университета, где я работал. После разговора она обернулась и вроде бы вскользь сказала: «Перелешин умер». Это уже старые новости, добавила она. В тот же день я позвонил Витковскому. Это был первый и последний случай, когда я звонил ему из Нидерландов. Но и он ничего не знал об этом. Витковский воспринял новость довольно трезво. Настоящим сюрпризом смерть Перелешина не могла быть и для него.
    Прежнее обещание Перелешина, что он все собирается завещать библиотеке университета Лейдена, кажется, уже ничего больше не стоило. Мало чем могло помочь голландское консульство в Рио-де-Жанейро. Сотрудник консульства по просьбе библиотеки позвонил «наследнику» Кириллову, но тот повел себя довольно неучтиво. Я написал от своего имени и получил дипломатический ответ: Кириллов введен в курс пожертвований, которые сделал Перелешин, но он также знает и о том, что имело место после переписки. Очевидно, он имел в виду гневные письма, так как осенью 1989 года Перелешин присылал именно такие. Но касательно брата Перелешина, Виктора Салатко, Кириллов написал, что он находился в это время в Рио-де-Жанейро и пересмотрел все документы. Сам он уходит в отпуск, но, после своего возвращения, в течение нескольких недель они готовы найти форму для соглашения. По-прежнему осталось неясно: действительно ли Кириллов стал наследником, или же завещание так и не было оформлено? Возможно, что Кириллов был всего лишь агентом наследника.
Я был по-прежнему заинтересован обстоятельствами смерти Перелешина, пусть даже я узнал бы об этом и от Кириллова. Конец его жизни должен был оказаться болезненным: «Вот что могу сообщить об обстоятельствах, которые привели к смерти Валерия Перелешина. Состояние его здоровья стало ухудшаться в 1990 году, и он был госпитализирован из дома престарелых, где проживал. В течение следующих двух лет его здоровье оставалось на одном уровне. В конце октября 1992 года он упал и сломал шейку бедра. Это стало основной причиной его смерти 7 ноября 1992 года. Другими причинами были пневмония и проблемы с дыханием. 9 ноября 1992 года он был похоронен на английском кладбище в Рио-де-Жанейро». Кроме этого, я ничего больше не услышал от Кириллова. Я также написал брату Перелешина, который возвратился во временно покинутые им Соединенные Штаты. Салатко ответил на английском языке, как и Кириллов: «Целью моей поездки в Рио было обеспечение того, чтобы пожелания г-на Валерия были исполнены, вот и все. Я не берусь судить о том, что правильно или неправильно. Это не играет роли». Мы ничего больше не смогли узнать в Лейдене.

После этого я похоронил идею создания полной перелешинской коллекции в Лейденской Университетской библиотеке, ограничившись одноразовыми попытками пополнения материалов в его фонде. Примерно пятидесяти людям во всем мире, у которых были какие-то отношения с ним, я послал письма за своей подписью, где говорил о том, что библиотека проявляет особый интерес ко всем материалам, имеющим какое-то отношение к Перелешину. Я советовал им подумать о том, чтобы драгоценные документы не были потеряны и остались доступными и для будущих поколений исследователей. Некоторые письма вернулись, отмеченные такими штемпелями, как «адресат отбыл» или «адресат скончался». Это было неудивительно, потому что очень часто письма отправлялись старым людям.
Это было весной 1993 года. Быстрый ответ пришел из Парижа от почти девяностолетней княгини Зинаиды Шаховской. Дрожащим почерком она написала, что два письма Перелешина хотела бы подарить. Когда я позвонил ей, она потребовала, чтобы я приехал сразу, потому что состояние ее здоровья было настолько катастрофическим, что в любой момент она могла проститься с жизнью.
    Два дня спустя я взял билет на поезд до Парижа. Я должен был попасть в Шестнадцатый округ, в квартиру в величественном здании с блестящими мраморными лестницами и колоссальными дубовыми дверями. Княжна приветствовала меня с легким смешком, отнюдь не приветственным в отношении учреждения, которое я представлял: «А я-то ждала старую библиотечную крысу!» Они шаркала, с трудом передвигаясь по комнате, но острых заболеваний у нее практически нельзя было заметить. В отличие от почерка в полном порядке оказалась ее память. Я получил письма от Перелешина и купил за несколько сотен долларов еще и несколько писем, которые в свое время написали ей поэты Игорь Чиннов и Юрий Иваск. Она сказала, что хорошо знала также и Владимира Набокова. Но ничего не сказала о встрече, которая была у нее в 1986 году с Перелешиным в Париже.
   Наиболее ценное пожертвование пришло от другой старой леди, от Дагмары Гинценберг из Латвии. Эта дама не значилась в списке людей, которых я разыскивал. Чудесным образом материалы как бы сами нашли путь ко мне: надпись на пакете, заказная печать, никакого сопроводительного письма: одни лишь имя и адрес отправителя. Внутри нашлось около сотни писем Перелешина к Аните Гинценберг, цветные фотографии Перелешина и некоторые очень редкие, отпечатанные в Китае русские книги.
    Это было весной 1994 года. Дагмара, таким образом, будь она сестра или дочь Аниты, явно имела право на теплую благодарность. Случайно несколько дней спустя у меня имелся повод слетать на самолете в Таллин, чтобы принять участие в конгрессе. Следовательно, возник план, по которому я собрался пропутешествовать через Латвию в Литву для участия в Дне голландской культуры. Это включало возможность лично поблагодарить дарителей, ибо в субботу я прибывал в столицу Латвии, Ригу.
    Дагмара жила в городе Гулбене. В Риге выяснилось, что автобусная поездка туда занимает четыре часа. Я решил рискнуть. Отъезд был утром, еще до начала завтрака в отеле «Латвия». После поездки через восточную часть Латвии, в зеленой сельской местности, проникнутой лютеранством, в час я приехал в Гулбене.  Меньше чем за полтора часа я успел все: смог найти Дагмару, поблагодарить ее и возвратиться на автобусную станцию, иначе я бы не успел на последний автобус, уходящий обратно в Ригу.
   Было очень жарко, пыльно, сады были полны цветов, но зато было очень тихо на улицах. Я нигде не мог раздобыть карту города. Люди, с которыми я говорил, не были особенно словоохотливы. Единственная информация была та, что улица Мира находится за железнодорожным переходом. Я шагал сельскими кварталами по полудеревенской улице и был наконец вознагражден, отыскав № 6, отдельно стоящий дом жертвовательницы. Я позвонил, и мне открыла женщина лет тридцати, но это была не Дагмара и не дочь Дагмары, хотя и была одним из трех жильцов этого дома. Женщина не так много знала о той, которая обитала под этой крышей. Впрочем, она знала, что соседка бывает на кладбище на могиле своей сестры, Аниты. Она сказала, что видят ее там регулярно. Женщина добавила: «Она скоро вернется».
   Я посмотрел на часы: с момента моего прибытия в город прошло двадцать минут. Мне оставалось еще минут сорок пять, чтобы добраться от этого жилища и уехать с автобусной станции. В то время как женщина оставила меня в гостиной перед телевизором, любопытный маленький мальчик суетился вокруг и присматривал за кофе на кухне. Я решил остаться здесь на четверть часа. «Если она за это время не придет, — думал я, — пойду искать ее на кладбище». Когда же назначенный мной срок уже превысил три минуты, то женщина вернулась с сообщением, что потерянная Дагмара нашлась.
    Женщина примерно восемьдесяти лет в темной одежде, шерстяных чулках и с забранными в пучок волосами была очень удивлена такому неожиданному приезду иностранца. Но она сразу поняла, кто я такой. У нее немного дрожали руки и волнение слышалось в ее голосе; она открыла дверь своей комнаты. Присев за стол, она успокоилась.
    Дагмара, как выяснилось, никогда не была замужем, не имела ни семьи, ни собственного жилья и осталась совсем одна после смерти сестры Аниты. В 1950-х обе сестры переехали из Маньчжурии в Латвию. До выхода на пенсию они в Гулбене работали в швейной мастерской. Поэзия, как она рассказала, была их большой любовью на протяжении всей жизни. Свидетельство этой любви имелось в шкафу: разнообразная коллекция поэзии на русском и латышском языках и литературные журналы за многие годы. Но теперь не было больше денег на книги.
Выяснилось, что ее сестра Анита была поклонницей Перелешина в Китае, но что она никогда не говорила с ним. От латвийской подруги из Сан-Паулу, — которая тем временем уже все свои материалы в Лейден отправила, — она узнала, что библиотека собирает рукописи Перелешина. Тогда она приняла решение: наудачу весь материал своей сестры Аниты отправить в Лейден. Она и сама состарилась, а после ее смерти в Гулбене ничто не уцелеет. Почтовое отделение в Гулбене весьма перепугалось, когда получило для отправки заказной почтой рукописи. Началось сопротивление: «Мы не можем пересылать рукописи почтой, на это нет разрешения!» Но она добилась своего. Для меня утешение знать, сказала она, убедившись, что все прибыло к адресату. Она выбрасывала никому не нужные старые вещи. В комнате, и без того пустой, послышался ревнивый и аккуратный вздох облегчения человека, который прожил свою жизнь и готов умереть.
Я вручил ей официальное благодарственное письмо от библиотеки и наборы голландских сыров и конфет. Через полчаса я должен был вернуться в Ригу, где Дагмара не была уже много лет. На пути назад показалось, что автобус промелькнул мимо ее коттеджа, набирая скорость и оставляя облако пыли позади.   Фигура женщины казалась тенью. Я видел ее словно сквозь витраж. Хотя, возможно она все еще там, где я покинул ее, окаменевшая как стела, давно уже не живая, будто бы лишь ненадолго появившаяся для иностранных посетителей кладбища.
    Географически эта поездка показала мне окончательное запустение Балтийского региона. Ведь некогда это был еще один форпост русской эмиграции,   в котором Дагмара, дочь российского русскоязычного латвийского пастора в Маньчжурии, оставалась последней частицей. В конце концов, в таком же положении находился в Бразилии и Перелешин. Он сидел в небольшом коттедже, ни с кем не мог говорить, ему оставалось вести переписку с другими больными, — пожалуй, он имел в виду Аниту Гинценберг в России, для которой письмо из Бразилии в Гулбене, вероятно, значило не меньше письма от нее. На самом деле у меня было чувство, что нигде я так не испытал чувств самого Перелешина, как в латвийской сельской местности, отличавшейся от той Бразилии, где жил поэт, — и где никогда не бывает карнавала.
    Как долго прожила Дагмара — я пока не знаю. Кто ухаживает после её смерти за могилой ее сестры, как он делала каждый день, — я не знаю. Теперь я думаю, что для отправки пакета руководствовалась Дагмара какой-то частью мнения своей сестры, чтобы спасти её в вечности и придать ее жизни более или менее прочный смысл. И кажется, что сестрам удалось осуществить свои намерения. Хотя никто в большом русском мире не будет знать, кто такая Дагмара, но она занимает видное место в научном каталоге лейденской перелешинской коллекции.

Несколько лет я не слышал больше ничего больше о работах с проектами Перелешина. Но в начале 1994 года я получил записку от Ричарда Дэвиса, архивариуса Русского архива Лидса, известного как хранилище архивов Ивана Бунина: «Мне довелось запомнить Вас во время недавнего визита в Институт мировой литературы в Москве. Мы прошли вверх по лестнице в архиве Института, и там я увидел большой металлический чемодан с бразильским адресом отправителя, и я сразу же догадался, что, когда я переступил порог архива, мне аккуратно дали знать, что чемодан содержит часть бумаг Перелешина. Это соответствовало действительности, и сотрудник архива был чрезвычайно рад возможности сообщить, что брат покойного организовал отгрузку рукописей в Москву».
    В 1995 году я принимал участие в симпозиуме Московского лингвистического университета на конференции по голландско-русским контактам; Витковский там тоже появился. С момента первого разговора в 1978 году мы встречались друг с другом только раз, в Москве в 1988 году. Я воспользовался возможностью посетить Институт мировой литературы. Архивариуса не было на месте, но сотрудник показал мне несколько десятков ящиков, которые были доставлены из Бразилии нераспакованными, их нагромоздили под лестницей. Столь большое количество ящиков удивило меня.   Коробки за всё это время так и не были распакованы. Есть основания полагать, что не только перелешинский архив находился тут, но и его библиотека, не проданная в библиотеку Лейденского университета, как и его собственные нераспроданные авторские экземпляры, были отправлены в Москву. Трудно было себе представить, что все эти вещи помещались в небольшом домике поселка для престарелых в деревне Жакарепагуа.
    Тем временем я сам приступил к работе над каталогом лейденской коллекции материалов Перелешина. Я получил комнату в библиотеке, где я сделал эту работу за три года. В 1997 году вышел из печати английский каталог, а также первая монография о Перелешине. Наиболее важными из документов, хранящихся в Лейденском архиве, на мой взгляд, являются материалы, напрямую попавшие от Перелешина в Лейден: почти триста писем, посланных Перелешиным во время второй мировой войны из Пекина и Шанхая своей матери в Харбин, находившийся под оккупацией. Единую рукопись этих писем, под названием «Письма к матери», можно считать неопубликованной книгой Перелешина. Эти письма он отослал, вместе с переписанными на машинке версиями, десятками отправлений на мой домашний адрес в Лейдене. Некоторые конверты так никогда и не прибыли, но их текст уцелел в распечатках Перелешина в Жакарепагуа. «С ужасом прочел я список недошедших страниц «Писем к матери...». Отсутствyет двадцать одна страница, да еще не совсем ясно, есть ли последние страницы. Мои копии — на тонкой бумаге, читать их трудно, а делать кcерокопии и вовсе безнадежно». (22.VII.1988) Позже оказалось, что некоторые посланные письма он не включил в список неопубликованной машинописи, так что эта книга в авторской редакции так и не была завершена.
    В то же время, пока я писал каталог, немецкий славист Томас Хаут подготовил отдельный выпуск несобранных и неопубликованных автобиографических статей Перелешина, которые хранятся в лейденской коллекции. Эта книга вышла в конце 1996 года: как шестой и последний взнос в культуру, сделанный под грифом серии издательства «Лёксенхофф». Это было время, когда Антони Крёнер, владелец издательского дома, вновь стал проявлять активность, но в другой области: он купил винодельческую ферму около Бордо, и теперь у его дома в теннисном парке в Гааге выстроен холодильный погреб для хранения бутылок. Но и на благотворительность он, как и прежде, хотел отдавать часть доходов, — в частности, мог профинансировать издание этой книги. Что он когда-либо задумывал, то осуществлял: слово мужчины — это слово мужчины! Но тираж составил всего сто экземпляров. Тем не менее на книгу появилось шесть отзывов в лучших журналах, посвященных славистике. (Позже к той же российской сфере Крёнер вернулся вновь и самостоятельно написал на английском языке биографию белого генерала Врангеля, которая появилась в русском переводе в 2011 году в Москве).
   С Томасом Хаутом случилось еще одно чудо, которое напоминает упомянутую выше историю, когда издатель из Гааги появился на сцене просто ниоткуда. Томас был женат на голландской славистке, ему захотелось заняться переводами нидерландской литературы на немецкий язык. Он ознакомился с хвалебной рецензией на мою голландскую книгу «Изгнанные музы» кёльнского слависта Вольфганга Казака. Он не знал меня, не читал отрецензированную книгу, но попросил дать разрешение на перевод моей книги. Он работал бесплатно, и не запросил никаких отчислений, когда появилось его издание неопубликованых мемуаров Перелешина. Перевод моей книги вышел в 1992 году в серии Вольфганга Казака, который тоже был поклонником поэзии Перелешина.
    В ходе работы над каталогом мне написала из Чикаго Ли Мен, китайская славистка, написавшая диссертацию о литературе русских эмигрантов в Китае. Она вышла на меня, занимаясь материалами Перелешина, архив которого стал для нее главной темой, хотя и распределился теперь в основном между библиотеками в Москве и в Лейдене. Она провела исследования в Москве, оттуда прибыла на пять недель в Лейден. Время, отведенное на исследования, Ли Мэн распланировала строжайшим образом. Еще в Москве она успела получить письмецо от меня, с адресом Витковского. Я направил ее к нему по тому самому адресу, который сам получил когда-то от профессора Ван хет Реве; тогда по нему в Москве я шел сам.
   Ли Мэн сделала то же самое, что и Перелешин, когда он прибыл в Роттердам: чемодан она не распаковывала, но сразу пришла работать. Она устроилась в читальном зале и попросила выдать первые материалы. В дни, которые она провела в Лейдене, она приходила точно по часам и оставалась до закрытия. Она располагала полным текстом моего каталога коллекции, еще раз изучила его перед публикацией и указала мне на все еще никем не замеченные кое-какие опечатки.
   В 2001 году, во время моей последней поездки в Москву, я взял с собой кассету с голосом Перелешина для Витковского. Записи были те самые, которые я сделал в 1986 году в Лейдене. Полные сдерживаемого жара стихотворения Перелешина, которые я любил, хотел слышать не только я. Как странно: везти в чемодане голос обратно в страну, в действительности знакомую автору лишь по самым ранним воспоминаниям. Перелешину было всего лет семь, когда он покинул Россию навсегда.
    Это были времена, когда наши контакты перешли от писем на бумаге к письмам в компьютере. Наступила эпоха электронной почты. Теперь все могли видеть, что мир значительно изменился: ушло время «холодной войны», когда отправленное в Москву заказное письмо вовсе не гарантировало вам, что дойдет до адресата. Рукописи, которые раньше приходилось перевозить кривыми дорогами, доставлялись теперь через все границы мгновенно, ибо их было достаточно прикрепить к электронной записке. Раньше, когда Витковский переводил голландские стихи, он должен был переписывать их в Библиотеке Ленина, — теперь основное, что было нужно сделать, вознамерившись перевести «Назидательные картинки» Константейна Хёйгенса, — это найти нужные материалы в Интернете.
    В начале 2008 года, точно в мой пятьдесят второй день рождения, я получил из Пекина китайское издание диссертации Ли Мэн. Наибольшее впечатление в китайской книге произвели на меня фотографии могил Перелешина и его матери на британском кладбище в Рио-де-Жанейро. Повесть о Перелешине была в конечном счете повестью о человеке, который жил со своей матерью. Тем не менее он обрел свой истинный голос без нее, в те годы, когда жил еще только в Китае, в Пекине и Шанхае.
    В непонятном мне китайском переводе английской диссертации я обнаружил рукописи с хорошо известными лейденскими штампами; обложки моих собственных книг; сделанную писательницей фотографию: я с монашеской цепью в руках, с той самой, которую некогда подарил мне Перелешин. Хотя настало время, когда я прекратил продолжение работы с наследием Перелешина и ограничиваю свою роль тем, что отвечаю на запросы информации, красная нить, которая ведет от встречи в Москве в 1978 году, стала благодаря книге в моих руках много более зрима, чем когда-либо.
    То, что часть архивов Перелешина «возвратилась» в Москву, в последнее время кажется мне весьма изящным: именно там я впервые услышал о нем. Однако Москва упустила больше, чем упустил Лейден. То, что некогда стало «лейденским архивом», появилось в результате действия какого-то непонятнго механизма «холодной войны». Тогда западный человек мог наткнуться на закрытую дверь, или же, наоборот, получить незамедлительный прием. Редкие шансы на удачи в случайных авантюрах всегда были возможны, и не только в амурной сфере.
   Но для Перелешина Нидерланды остались единственной страной, где он когда-либо отпраздновал некоторый триумф, промежуточной станцией где-то между Москвой, куда он не мог бы попасть, и Бразилией, где он был одинок, но где он надеялся когда-нибудь стать знаменитым. Он давал интервью только в Нидерландах, где были сделаны его красивые портретные фотографии, которые еще долго будут сопутствовать упоминанию его имени. В Нидерландах также осталась часть его документов, а еще сохранен и его голос в радиотелевизионных архивах.
   До сих пор странно приветствовать в Лейдене иностранцев, которые хотят познакомиться со старым архивом Перелешина: профессора из Беркли, который в молодости жил в Харбине, украинца из Нью-Йорка, который сравнивает Перелешина с Витольдом Гомбровичем, русскую женщину из Канады, которая вела переписку с Перелешиным и чьи родители знали его в Китае. Они — словно чертики из коробочки, которую когда-то и кто-то увез из Москвы. Уже в начале девяностых годов ХХ века русская леди немела, встречая молодого человека лет тридцати с чем-то. Ведь она ожидала увидеть престарелого мужину, который приедет к ней из Лейдена.
   Это была некая великая игра, которая началась в Москве в 1978 году, когда я был очень молод, почти так же молод, как Витковский, когда он впервые установил контакт с Перелешиным. Через много лет Витковский написал для меня на титульном листе выпущенной под его редакцией энциклопедии Дмитрия Лесного «Игорный дом» (1994), намекая на роман Германа Гессе: «…участнику нашей общей Glasperlenspiel — Великой Игры в Литературу (26.IV.1997 г., Страстная Суббота, Москва)».
    Может быть, и теперь длится та же игра? Все то, что началось в Москве, продолжалось. Однажды взлетевший мяч полетел обратно, оттуда, где он сначала также был пойман. В начале 2008 года появился каталог «Из библиотеки Карела Ван хет Реве», опубликованный антикварным магазином Aioloz в Лейдене. Как № 1280 содержал он антологию нидерландской поэзии, изданную в Москве в 1977 году: книга, которую в 1978 году Витковский отослал профессору Ван хет Реве. Я поспешил в антикварный магазин, чтобы купить книгу. К сожалению, на ней нет никакого автографа, к тому же суперобложка и надписи Ван хет Реве отсутствуют начисто. Когда я пришел домой, я стал сомневаться по поводу моей покупки: тот ли это самый экземпляр?

Моя работа иногда также приводила к непредсказуемым событиям в рамках сюжета о Перелешине в Нидерландах, к таким, где русские уже не участвовали. Теперь, наконец, я расскажу одну такую историю, в силу того, что он кажется очень типичным для Перелешина и его поэтического мира.
    В сентябре 2009 года, я получил письмо от неизвестного мне жителя Утрехта по имени Ян Эрик Бауман, представившегося, как библиофил-печатник. Он был поклонником поэзии Валерия Перелешина, которого узнал по моим старым переводам. Он попросил меня перевести несколько стихотворений Перелешина для библиофильского издания, которое он хотел сделать. Оно должно было выйти в свет под грифом Издательского дома Hugin & Munin, который также был неизвестен мне.
    Хотя я уже давно не перевожу поэзию, я принял вызов. Он надеялся получить для своей книги сонеты из Ариэля о «ночи, одиночестве, распаде, книге, встречах на улице, о дружбе, смерти и т.д.» Так что появился повод опять поговорить о Перелешине в моих переводах, о далеком Витковском, с которого началась вся эта история. Весной 2010 года я получил стопку издания — «День и ночь».
Книжечки, которые я получил, отправил мне друг Баумана, который сообщил, что тот находился в больнице. Некоторое время спустя Бауман написал мне, что он больше не надеется выздороветь, иначе говоря — что скоро умрет. В начале августа 2010 года я впервые встретился с ним. Он жил на первом этаже дома, похожего на общежитие для студентов, которым когда-то и был. Его кабинет состоял из большой комнаты, которая раньше использовалась как танцевальный зал, с подсобками и с кухней в углу. Все стены были в темных стеллажах, на которых мне бросились в глаза полки с Францем Кафкой, Йозефом Ротом и переводами из китайской поэзии. Кровать была отделена от комнаты шкафом. В одном углов стоял пресс для тиснения. Везде лежали папки и стопки. Это была переполненная богатствами сокровищница фантастического читателя, коллекционера и печатника, для которого внешний мир не имел никакого значения. Это был жильё, достойное героя «Степного волка» Германа Гессе.
    Пригласивший меня хозяин был ослаблен болезнью, но пребывал в хорошем настроении. Он сказал, что у него диагностировали рак легких, прогнозы на оставшуюся жизнь колеблются от трех до восьми месяцев, но смерть его не особенно занимает. Он недавно вновь женился, причем на француженке, с которой расстался несколько десятилетий тому назад. Он надеялся, что после продажи имущества она сможет купить коттедж в Бретани. Он рассказывал о своей жизни. Он гасил окурок за окурком.
    В скандинавской мифологии два ворона, Хугин и Мунин, служат высшему богу Одину, ежедневно облетая все девять миров Асгарда и в конце концов возвращаясь к Одину, чтобы прошептать ему все новости. У Баумана тоже вызывали безграничный интерес предметы, которые он находил красивыми. Из корреспонденции, которую я вел с ним по поводу перелешинского издания, он вывел впечатление о великой возможности любоваться и сопереживать («я слышу поэта, его речитатив, он совсем рядом») в сочетании с крайним перфекционизмом.  Он еще говорил, что в иных текстах чувствует квесты. Помимо этого, он знал вообще всё, что касалось Перелешина, даже без знания русского. Англоязычные публикации специалистов он также прочёл.
    Мы договорились о новой встрече. Наш план состоял в том, чтобы в мои руки попали все его библиофильские издания, оставалось только сделать список. Бауман дал мне знать, что его положение очень серьезное, но он не отменил нашу встречу в середине сентября 2010 года. Дверь открыла его жена, которая разъяснила, что Яну внезапно стало плохо, и она останется с ним на всю ночь. В комнате появились приехавшие невеста и брат. На столе лежал список имен и адресов. Чувствовалось, что уже началась организация похорон.
    За шкафом мягкий шепот был прекрасно слышен. Бауман лежал в постели, худой, с пятнами на лице. Я мог еще коснуться его дрожащих рук, но он еле мог говорить. Ему было теперь все ясно. «Еще два дня», — шепнул он и попытался привстать. Я привез ему плакат с Лейденской выставки Перелешина 1986 года: на нем курил полуслепой поэт; он смотрел на нас с голубой бумаги, иронически подмигивая единственным глазом. Он все еще мог улыбаться.
   По просьбе Баумана я получил три плоские коробки, в которых он хранил свои личные пробные экземпляры собственных библиофильских изданий: я взял их с собой и разглядел уже дома. «Это вся его жизнь», — сказала жена, взглянув на жестянки. Бауман, покидая жизнь и расставаясь со своим творчеством, отдавал самое драгоценное достояние: уникальное произведение, которое едва ли было известно за пределами круга в две дюжины любителей ручной свинцовой печати, вовсе не стремившихся к рекламе, вероятно, впервые покинуло дом своего создателя, и теперь он видел его со стороны уже в чужих руках кого-то, кого он видел ранее только раз, лишь несколько часов, и о ком, по сути дела, ничего не знал. Однако так пожелал Бауман, и его воля была исполнена.
     Я провел в доме Баумана не более десяти минут, а потом с коробками, вспотев, вышел под дождь. Возвратившись в Угстгеесте, я расставил все издания в хронологическом порядке. Они сильно пахнут табаком, который для печатника   неизбежно приводил к смертельному исходу. На них, как правило, стоит номер «1», тираж его изданий не превышал 70 экземпляров; в этих книжках я нашел посвящения, рукописи, еще многое того же рода. Одиночество, ночь, дружба, смерть — сфера того, что Баумана интересовало в бытии Перелешина, об этом говорит и то, что среди других книжечек Hugin & Munin мы находим два издания переводов поэзии Кавафиса.
    На следующей неделе я получил траурное извещение. В нем сообщалось, что на следующий день после моего визита он умер, шестидесяти трех лет.
   Чьего посланника опознал во мне Бауман в критический миг, почему проявил такое доверие к неизвестному? Посланника самого Перелешина, так я думаю. В конечном итоге все было вызвано мощью и красотой, которые Перелешин воплотил в сонеты, в условиях, далеких и от Бразилии и от России: именно из-за них вещи были приведены в движение. В любом случае он имел право внести свой вклад в то, чего на расстоянии нельзя предсказать.Так же поступил и Перелешин с Евгением Витковским. Но не так же ли было и тогда, когда престарелая дочь пастора Дагмара из своего одиночества в сельской местности Латвии все свое самое драгоценное, старые письма, отослала в Лейден? И не так ли поступал я сам, когда стихи малоизвестных голландских поэтов Золотого века на протяжении длительного времени наудачу отправлял в Москву?

Угстгеест, декабрь 2011

Перевел с нидерландского Евгений Витковский

Ян Паул Хинрихс 

© Jan Paul Hinrichs

|Eerder gepubliceerd in Za-Za, No. 5, 2013, pp. 3-28. Dit is de Russische vertaling van een gewijzigde versie van Senhor Valério (Nijmegen: Flanor, 2011). Herdrukt bij uitgeverij De Wilde Tomaat, 2016.

Trefwoorden: Valeri Perelesjin Valery Valerii Pereleshin Валерий Перелешин